Потом заключенные скрылись, один за другим, – кто в прачечной, кто в мастерской, большинство направились в учебные комнаты, двое – в медпункт. Никто не устроил забастовку и не остался в камере – а это здесь часто бывало. Кто‑нибудь, наплевав на перспективу продления срока, отказывался от работы. Пара месяцев, добавленных к двенадцати годам – всего лишь слова, записанные в бумажках засунувшего его сюда общества.

– Хоффманн!

Тюремный инспектор, принимавший его вчера, ледяные глаза буровят каждого, кто стоит перед ним.

– Что?

– Пора выходить из камеры.

– Мм?

– На работу. Убираться. В административном здании и в мастерской. Но не сегодня. Сегодня пойдешь со мной и попробуешь понять, где, как и когда ты будешь орудовать своими щетками и хлоркой.

Они бок о бок прошли по коридору тюремного сектора, потом спустились по лестнице в подземный коридор.

– Когда Паула прибудет в Аспсос, рабочее место должно быть уже подготовлено. В первый же день он должен приступить к уборке в административном здании и в мастерской.

Бесформенная одноцветная роба жала в бедрах и плечах; Хоффманн и его провожатый поднимались на третий этаж корпуса «В».

– Работа уборщика – это, с точки зрения заключенных, награда.

Сначала они остановились перед туалетом у входа в мастерскую.

– Значит, наградите его.

Хоффманн кивнул; он должен начинать свой тур чистоты именно здесь, с расколотых раковин и зассанных стульчаков, в пропахшей плесенью переодевалке. Потом инспектор ввел его в темное помещение мастерской, где слабо пахло соляркой.

– Туалет, кабинет – вон тут, за стеклянной стеной, а потом – всю мастерскую. Понял?

Пит постоял в дверном проеме, изучая помещение. Верстаки с чем‑то похожим на блестящие трубы, полки с рулонами упаковочной ленты, прессовщики, автопогрузчики, наполовину заполненные грузовые контейнеры, на каждом рабочем месте – заключенный, зарабатывающий десять крон в час. Тюремные мастерские производили незатейливые товары, которые потом перепродавались коммерческим производителям. В Эстерокере Пит распиливал красные квадратные бруски для производителей детских игрушек, а тут были части фонарных столбов – продолговатые, в десять сантиметров длиной дверцы, которые располагаются над землей и открывают доступ к проводам и контактам. Такие дверцы попадаются чуть не на каждом метре любой дороги, на них никто не обращает внимания, но ведь где‑то же их делают. Тюремный инспектор вошел в мастерскую и теперь показывал на пыль и переполненные мусорные корзины, Хоффманн тем временем кивал незнакомым заключенным – тому, лет двадцати восьми, что стоял возле пресса и сгибал длинные кромки дверцы, и тому, говорящему по‑фински, у сверлильного станка, он просверливал дырочки для винтиков, и тому, поодаль, у окна, с большим шрамом от горла до щеки, который наклонился над чаном с соляркой и протирал инструменты.

– Пол видишь? Смотри, чтобы вылизать тут мне все, отдраить как следует, не то будет вонища.

Хоффманн не слушал, что говорит ему этот долбаный вертухай. Он остановился возле чана с соляркой, у окна. Именно в это окно он и целился. Лежал на балконе церковной башни, держал в руках воображаемое оружие и стрелял в окно, до которого было ровно тысяча пятьсот три метра. Красивейшая церковь, и отсюда отлично видно башню целиком – так же хорошо, как с башни видно окно мастерской.

Хоффманн повернулся спиной к окну, в памяти отпечаталась прямоугольная комната, разделенная тремя толстыми побеленными бетонными столбами, достаточно толстыми, чтобы за любым из них мог спрятаться человек.