Роджер Тынецкий»

— Не образец для подражания, однако справился, — сказал Гого. — Интересно, как он выглядит, надеюсь, что не плюет на пол и пользуется носовым платком.

Точно в пять часов в передней раздался звонок. Когда Тынецкий вошел в кабинет, в первую минуту Гого не узнал его: перед ним был не тот, кто только вчера выучил хорошие манеры.

Трудно было в одетом в хорошо скроенный костюм мужчине распознать бывшего писаря. Даже некоторая робость или сдержанность в движениях, едва уловимая скованность в манере поведения производили приятное впечатление.

«Все можно иметь за деньги», — подумал Гого. Предлагая гостю кресло, сказал:

— Рад видеть пана. Жена сейчас выйдет. Давно вернулись в страну?

Тынецкий ответил с долей рассеянности:

— Да нет, неделю назад. Заглянул на несколько дней в Пруды, а сейчас вот приехал в Варшаву.

— Долго пробудете здесь?

— Еще не знаю. Есть дела, и от них зависит время моего отъезда. А вы как поживаете?

— О, спасибо. Жена здорова, а я некоторое время болел, но сейчас уже чувствую себя хорошо. Вы, кажется, были в Америке?

— Да, но совсем недолго. Задержался лишь в Париже и Лондоне.

Вошла Кейт. Он поднялся навстречу и, поцеловав ей руку, сказал:

— Я рад поздравить вас и видеть здоровой.

— Спасибо за память и красивые цветы, — ответила она.

Он обвел глазами комнату, заставленную корзинами и вазами.

— Вижу здесь настоящий цветник.

Гого крякнул.

— У нас здесь много друзей. Большая корзина от Юлика Залуцкого, что из Горани, та от барона Ирвинга, эта от Юзефа Чумского из Белосиц, а вот эта от известного писателя Адама Полясского, эти розы прислал известный поэт Стронковский, а которые в углу — Кучиминьский или Хохля? Кейт, я уже не помню, от кого они?

— Нет, они от Марыни, — ответила она и пояснила, что это их служанка.

По лицу Тынецкого пробежала едва уловимая улыбка.

— А вы помните поздравления с рисунками, которые каждый год в день ваших именин писали вам дети из школы в Прудах? — спросил он.

— О, да, конечно! — оживилась Кейт. — Это было так трогательно. Я сохранила их все, кажется, шесть штук.

Тынецкий слегка покраснел.

— Только пять, — поправил он.

— Возможно, но откуда вы знаете?

— Потому что частично это были мои произведения. Учительница, панна Кобальская, занималась их оформлением, а я сочинял стихи.

Он засмеялся и добавил:

— Это были никудышные стихи.

— Вовсе нет, они очень милые. Так, значит, это вы? Боже мой, а я совсем не догадывалась и думала, что их автор панна Кобальская. Помню только, что тетя Матильда поздравляла ее, услышав эти стихи, и уверяла, что у нее поэтический дар, что-то необычное, а панна Кобальская принимала комплименты как должное. И вот когда только стала известна правда! Это было нехорошо с ее стороны.

— Я должен защитить ее, — улыбнулся Тынецкий, — ведь она лишь выполняла мою просьбу. Ни за что на свете я не хотел быть узнанным.

— Вот так открытие! Выходит, вы писали стихи и для тети Матильды, и для ксендза, и для генерала?

— О, нет, дети просто переписывали их из учебника. Но у меня есть к вам просьба: не читайте никогда тех стихов.

— Почему?

— Потому что они ужасные. В их свете я выгляжу так, как женщина на фотографии двадцатилетней давности в старомодной шляпе.

— Я так не думаю и не знаю, смогу ли поклясться, что не взгляну на те поздравления.