— «Цветные ночи», — подсказала Кейт.

— Возможно.

— А еще я должен сказать вам, пани Кейт, — с улыбкой произнес Полясский, — что эта книга с посвящением именно Северу.

— Я буду тебе вечно благодарен, Адам, — слегка наклонив голову, сказал Тукалло. — Так вот, беру, значит, я это «Цветное дно» в руки и начинаю читать. Уже из нескольких первоначальных фраз я понимаю, что события происходят в Вене, которую на дух не переношу, да к тому же еще во времена Собеского. Когда в конце страницы мелькнуло имя Кары Мустафы, я охнул и, как парализованный, опустился на стул, которого, к сожалению, за мной не было.

Гого рассмеялся, а Тукалло продолжал:

— Как моральные издержки, так и физические этого эксперимента раз и навсегда отпугнули меня от заглядывания в книжки моих приятелей. Я не хочу пренебрегать ими и отнимать у себя веру в то, что они понимают, о чем я говорю. Для меня предпочтительнее самые рискованные иллюзии, чем печальная действительность. Еще опаснее те, которые не создают ничего. Скажем, какой-нибудь Али-Баба или Фред, навьюченные золотом, предаются искусству избавления от своей ноши.

— Но есть ведь и такие, — мягко добавил Полясский, — которые не пишут из-за отсутствия таланта.

— Правильно делают, — одобрил Тукалло, — они лучше тех, кто, несмотря на отсутствие творческих способностей, пишет. Но я прошу тебя, Адам, не принимай это в свой адрес.

— Не бойся, Север, я не вскрываю письма, адресованные не мне, и не столь самоуверен, полагая, что ты соблаговолил так долго говорить обо мне.

— Ты прав, самоуверенность могут позволить себе лишь те, у кого есть чем гордиться. Сейчас… сейчас, как это звучит… Ага, вспомнил: «Скромностью подшиты плащи великих королей и мудрецов, маленькие людишки укрываются ею снаружи, чтобы спрятать неприличие своего высокомерия».

Полясский взорвался от смеха.

— Видите, видите, он настаивает, что не читал моих книг, а цитирует мои «Залежи».

— Если так, то это весьма удивительно. Афоризм этот я нашел у Эммануэла Либориуса в его работе «Prudentia maqnorum», изданной во второй половине семнадцатого века.

Полясский слегка покраснел.

— Это какое-то недоразумение.

— Сейчас все выясним, — кивнул головой Тукалло. — Эта книга в моем номере. Впрочем, я тебя не обвиняю в том, что ты используешь жемчужины мыслей такого знаменитого писателя. Уверен, что ты сделал сноску на источник, а не занимаешься плагиатом.

— Я не делал никакой сноски, потому что афоризм мой собственный, даю слово. К тому же я совсем не знаю латыни и признаюсь, что Либориуса вообще не читал.

— Но ты же не будешь утверждать, что не знаешь о существовании Эммануэла Либориуса и о его трудах.

— Знаю, разумеется, что за вопрос, но никогда не держал даже в руках этой… Этой «Prudentia maqnorum».

— Вот видишь, а я всегда говорил, что классическое образование для писателя обязательно. Если бы ты знал латынь, то мог бы из нее горстями черпать мудрые мысли, а так ты обречен вылавливать их по крохам в разных источниках и в результате сам не знаешь, кому обязан.

Глаза Полясского вспыхнули гневом.

— Афоризм — мой собственный, — сказал он, чеканя слова, — и если позволишь, я сейчас возьму Либориуса, чтобы доказать это.

— Пожалуйста.