– Я и не собираюсь делать это для вас!

– Извольте исполнять приказание, а не то худо будет! – закричал сержант своим низким, скрипучим голосом.

– Если я когда-нибудь выйду из армии, уж обязательно пристрелю вас! Довольно вы надо мной поиздевались!

Крисфилд говорил медленно, так же холодно, как и Андерсон.

– Хорошо, посмотрим, что скажет на это военный суд.

– Плевать я хотел на вас!

Сержант Андерсон повернулся на каблуках и удалился, теребя большими пальцами пуговицу на своей куртке. Послышался звук топающих ног и команда «вольно». Люди набились в барак, болтая и смеясь. Крисфилд тихо сидел на конце нар, не спуская глаз со светлого прямоугольника двери. Снаружи он видел Андерсона, разговаривавшего с сержантом Хиггинсом. Они пожали друг другу руки, и Андерсон исчез.

Сержант Хиггинс вошел в хижину, подошел к Крисфилду и произнес сухим, официальным тоном:

– Вы арестованы… Смолл, караульте этого человека; возьмите его ружье и пояс с патронами. Я сменю вас, чтобы вы могли пообедать.

Он вышел. Все глаза с любопытством устремились на Крисфилда. Смолл, краснолицый человек с длинным носом, свисавшим на верхнюю губу, смущенно поплелся к своему месту у койки Крисфилда и с шумом уронил приклад ружья на пол. Кто-то засмеялся. Эндрюс подошел к Крисфилду с тревожным выражением в голубых глазах и очертаниях худых, загорелых щек.

– Что случилось, Крис? – спросил он тихо.

– Да вот сказал тому ублюдку, что мне плевать на него – ответил Крисфилд прерывающимся голосом.

– Послушай, Энди, я, кажется, не должен никому позволять разговаривать с ним? – сказал Смолл виноватым голосом. – Не знаю, почему сержант всегда сваливает на меня всякую грязную работу.

Эндрюс отошел не отвечая.

– Плюнь, Крис, они ничего тебе не сделают, – сказал Джедкинс, добродушно улыбаясь ему из-за двери.

– Плевать я хотел на то, что они сделают, – снова сказал Крисфилд.

Он лег на свою койку и уставился в потолок. Барак наполнился суетой уборки. Джедкинс подметал пол веником, связанным из сухих веток. Другой солдат сбивал штыком гнезда ласточек. Слепленные из грязи гнезда покатились и упали на пол и за нары, наполняя воздух летающими перьями и запахом птичьего клея. Маленькие, голые тельца с оранжевыми клювами мягко шлепнулись, ударившись о доски пола, и остались лежать там, издавая слабый задыхающийся писк, в то время как большие ласточки с короткими, пронзительными криками летали взад и вперед по хижине, то и дело ударяясь о низкую крышу.

– Послушай, подними-ка их, трудно тебе, что ли? – сказал Смолл, обращаясь к Джедкинсу, который выметал маленьких разевающих клювы птенцов вместе с пылью и грязью.

Плотный человек нагнулся и поднял птенцов одного за другим, с нежным выражением поджимая губы. Из его ладоней, сложенных в форме гнезда, вытягивались длинные шеи и разинутые оранжевые рты.

Эндрюс, стоявший в дверях, подбежал к нему.

– Хелло, Папаша, – сказал он, – что это?

– Да вот поднял их!

– Неужели они не могли оставить в покое этих бедняжек? Клянусь Богом, они, кажется, обезумели и готовы причинять страдание всем – птице, животному, человеку!

– Война, брат, это тебе не пикник, – сказал Джедкинс.

– Ладно, будь она проклята, но разве это не причина, чтобы перестать беситься и причинять лишние страдания?

В дверях появилось лицо с заостренным носом и подбородком, обтянутое пергаментной кожей.

– Хелло, ребята, – сказал христианский юноша, – хочу сообщить вам, что завтра я открываю лавочку в последнем домике на Бокурской дороге.