– Право, ты самый большой дуралей на свете, – продолжал Эндрюс тихим голосом. Он взял Крисфилда за руку и повел его в маленькую заднюю комнату, где стояла высокая кровать с коричневым покрывалом и большой кухонный стол, на котором виднелись остатки еды.

Он указал на молодую женщину, которая как раз вышла из-за кровати. У нее было вялое розовое лицо и под глазами лиловые круги, похожие на синяки от побоев. Волосы ее были растрепаны, грязное серое кисейное платье, наполовину расстегнутое, слабо сдерживало ее большую грудь и лишенную упругости фигуру. Крисфилд жадно смотрел на нее, чувствуя, как вся его ярость вспыхивает огнем желания.

– Что с тобой, Крис? Ты с ума сошел? Разве можно таким образом убегать из казарм?

– Послушай, Энди, отвяжись от меня. Я не твоей породы… Отвяжись!

– Ты дикий человек. Я не спорю. Но и я и все мы скоро сделаемся такими же… Выпьем?

– После.

Эндрюс уселся у своей бутылки и бумаг и отодвинул от себя полные застоявшейся еды разбитые тарелки, чтобы очистить место на засаленном столе. Он хлебнул из бутылки и закашлялся; потом сунул кончик карандаша в рот и задумчиво уставился на бумагу.

– Нет, я твоей породы, Крис, – сказал он через плечо, – только они приручили меня. О Боже, до чего они меня приручили!

Крисфилд не слушал его. Он стоял перед женщиной, глядя ей прямо в лицо. Она тупо, со страхом смотрела на него. Он нащупал в кармане деньги. Ему только что выдали жалованье, и у него был еще билет в пятьдесят франков. Он бережно расправил его перед ней. Глаза ее заблестели, и зрачки, казалось, сократились, приковавшись к куску красиво раскрашенной бумаги.

– Ты, наверное, считаешь меня свиньей, – сказал он своим нормальным голосом. – Пожалуй, что ты и прав.

– Нет, не считаю, – сказал Эндрюс.

Что-то заставило его положить руку на руку Крисфилда, лежавшую на столе. Рука Крисфилда давала ощущение здорового спокойствия.

– Послушай, почему ты так дрожал, когда вошел сюда? Теперь ты как будто вполне оправился.

– О, не знаю, – сказал Крисфилд мягким, звонким голосом.

Они долго молчали. За спиной они слышали шаги женщины, ходившей по комнате взад и вперед.

– Пойдем-ка домой, – сказал Крисфилд.

– Ладно… Всего хорошего, Кремпетт!

Дождя уже не было. Бурный ветер разорвал тучи в клочья. Кое-где проглядывали звезды.

Они весело шлепали по лужам, в которых кое-где поблескивали отражения звезд, когда ветер не подергивал их рябью.

– Господи Иисусе, хотелось бы мне быть таким, как ты, Эндрюс, – сказал Крисфилд.

– Вот уж не стоит, Крис. Я совсем не человек. Я ручной. О, ты представить себе не можешь, как я чертовски приручен!

– Ученье здорово помогает пробиваться на свете.

– Да, но что толку пробиваться, когда у тебя нет мира, в котором стоило бы пробиваться, Крис? Я принадлежу к толпе, которая только подтасовывает знание. Я думаю, что для нас лучше всего быть убитыми в этой бойне. Мы прирученное поколение. Вот тебя жалко убивать.

– Я ни на что не годен. Да мне и наплевать на это… До чего спать хочется!

Когда они проскользнули в дверь своего барака, сержант испытующе посмотрел на Крисфилда. Эндрюс тотчас же заговорил с ним.

– Там говорили в уборной, сержант, – ребята из тридцать второй говорили, – что мы выступим на позиции во вторник.

– Много они знают.

– Последнее издание новостей отхожего места!

– Да уж, черт возьми! Ну, если вам так хочется узнать кое-что, Эндрюс, так это будет раньше вторника, или я круглый дурак! – Сержант Хиггинс принял чрезвычайно таинственный вид.