– Он ни черта не делает целый день, только болтает с этой старушонкой, – с усмешкой вставил Смолл. – Я так думаю, что она ему мать напоминает или еще там что-нибудь в этом духе.

– И вечно-то он с этими лягушками якшается, где только может. Я уверен, что он охотнее выпьет с лягушатником, чем с американцем.

– Должно быть, языку ихнему выучиться хочет, – сказал Смолл.

– Никогда он не сделается человеком в армии, вот что я вам скажу, – сказал Джедкинс.

Маленькие домики через дорогу загорелись в алом пламени заката. Эндрюс медленно и лениво встал на ноги и протянул старушке руку. Она поднялась – маленькая колеблющаяся фигурка в черной шелковой шали. Эндрюс нагнулся к ней, и она крепко поцеловала его несколько раз в обе щеки. Он пошел по дороге по направлению к лагерю с фуражкой в руке, глядя себе под ноги.

– Ишь ты, цветок-то у него за ухом торчит, словно папироса! – сказал Джедкинс, презрительно фыркнув.

– Ну и нам как будто пора, – сказал Смолл, – в шесть нужно быть на квартирах.

Они помолчали минуту. Пушки вдалеке не прекращали своего грохота.

– Скоро и мы там будем, – сказал Смолл.

Крисфилд почувствовал на спине озноб. Он помочил губы языком.

– Уж и пекло там, воображаю, – сказал Джедкинс. – Война – это вам, братцы, не пикник!

– Плевать я хотел, – отозвался Крисфилд.

Внизу на туманной дороге появился, медленно приближаясь, темно-оливковый лимузин. Он остановился перед строем. Из противоположного дома торопливо вышел лейтенант, натягивая перчатки. Солдаты, стоя в строю, с любопытством смотрели на лимузин. Они заметили, что две шины у него совершенно сплющены, а стекло разбито. На темной краске виднелись царапины, а на дверце – три длинных зубчатых дыры, уничтожившие номер. Легкий шепот пронесся по рядам. Дверца с трудом открылась, и из автомобиля, спотыкаясь, вышел майор в светло-желтой шинели. Одна рука его, обернутая окровавленными бинтами, держалась на перевязи, сделанной из платка. Лицо его было бледно и искажено неподвижной гримасой страдания. Лейтенант отдал честь.

– Ради Бога, где тут перевязочный пункт? – спросил майор громким дрожащим голосом.

– В этой деревне нет ни одного, майор!

– А где же тогда есть, черт побери?

– Не знаю, – сказал лейтенант смиренным тоном.

– Почему вы, черт побери, не знаете? Вся эта организация, будь она проклята, ни черта не стоит!.. Майора Стенли только что убили. Как, к черту, называется эта деревня?

– Тиокур.

– Где это, черт возьми?

Шофер высунул голову. На нем не было фуражки, а волосы его были полны пыли.

– Видите ли, лейтенант, нам нужно попасть в Шалон.

– Да, вот именно, Шалон-на… Шалон-на-Марне, – сказал майор.

– У квартирмейстера есть карта, – ответил лейтенант, – последний дом налево.

– О, поедем туда скорее, – сказал майор.

Он долго возился с ручкой дверцы. Лейтенант помог ему повернуть ее. Когда он открыл дверцу, люди, стоявшие поближе, мельком заглянули внутрь. В глубине экипажа виднелся длинный предмет, завернутый в одеяло, прислоненный к спинке сиденья.

Прежде чем войти, майор нагнулся, вытащил из автомобиля шерстяной плед, держа его далеко от себя здоровой рукой, и бросил его на землю. Автомобиль медленно тронулся, и, покуда он катился вдоль деревенской улицы, люди, выстроенные на ней в ожидании приказа, с любопытством рассматривали три зазубренные дыры на дверцах.

Лейтенант смотрел на одеяло, лежавшее посередине дороги.