Крисфилд пошел к своей койке, спокойно разделся и полез под одеяло. Он сладострастно вытянул несколько раз руки и заснул под разговор Эндрюса с сержантом.

– Слыхал, что полковник говорил? – спросил Джедкинс голосом, охрипшим от чересчур обильных возлияний.

Крисфилд рыгнул и неопределенно кивнул головой. Он вспомнил бешеную ярость Эндрюса, когда роту распустили после смотра. Эндрюс уселся тогда на бревне у полевой кухни и уставился на кусок земли, растирая его в грязь носками своих сапог.

– Значит, – продолжал Джедкинс, стараясь подражать торжественно-внушительному голосу полковника, – по вопросу о пленных… – Он икнул и сделал легкое движение рукой. – Так вот, я предоставляю это вам, но только не забывайте… только не забывайте, что гунны сделали в Бельгии! Я бы мог прибавить еще, что нам и так едва хватает продовольствия и что чем больше вы возьмете пленных, тем меньше, ребята, вам придется есть самим!

– Да, так он и сказал, Джедкинс, так и сказал.

– И чем больше вы возьмете пленных, тем меньше вам придется есть самим, – повторил Джедкинс, делая торжественный жест рукой.

Крисфилд потянулся за бутылкой. Она была пуста; он помахал ею минуту в воздухе и швырнул ее в противоположное дерево. Дождь маленьких яблок посыпался на Джедкинса. Он нетвердо поднялся на ноги.

– Говорю вам, ребята, война не пикник!

Крисфилд встал, сорвал яблоко и впился в него зубами.

– Сладко, – сказал он.

– Ничего не сладко, – бормотал Джедкинс. – Война – это вам не пикник. Говорю тебе, брат: если ты попробуешь брать пленных, – он икнул, – после того, что сказал полковник, я на тебе живого места не оставлю… вот как Бог свят, не оставлю. Выпусти им кишки, вот и все, как чучелам. Выпусти им кишки! – В его голосе вдруг послышался детский испуг. – Черт, Крис, меня тошнит, – прошептал он.

– Убирайся ты, – сказал Крисфилд, отталкивая его.

Джедкинс прислонился к дереву. Его начало рвать.

Полная луна взошла среди облаков и залила яблочный сад холодным золотистым светом. Фантастические тени переплетающихся ветвей и сучьев легли на усыпанную яблоками обнаженную землю. Шум пушек приблизился. Это был громкий, резкий грохот, соединенный с беспрерывным ревом, как будто где-то в кегельбане изо всей силы катали шары и потрясали при этом железными листами.

– И жарко же там, должно быть, – сказал Крисфилд.

– Мне лучше, – сказал Джедкинс. – Пойдем-ка, раздобудем еще коньяку.

– Я голоден, – сказал Крисфилд, – лучше попросим, чтобы старуха приготовила нам яиц, что ли.

– К черту, слишком поздно, – проворчал Джедкинс.

– Который час?

– Не знаю, я продал часы.

Они пошли через сад наудачу и вышли в поле, покрытое большими тыквами, которые блестели при луне, отбрасывая черные, как дыры, тени. Вдали виднелись лесистые холмы.

Крисфилд сорвал тыкву средней величины и подбросил ее вверх, в воздух. Она с шумом упала на землю, расколовшись на три части; влажные желтые семена рассыпались вокруг.

– Ну и силища у тебя, – сказал Джедкинс, подбрасывая вверх еще большую.

– Послушай, вон там ферма; может быть, нам удастся достать яиц из курятника?

– К черту всех куриц!..

В эту минуту над безмолвными полями пронеслось пение петуха. Они побежали по направлению пения к темным строениям фермы.

– Смотри, там могут быть офицеры на постое.

Они осторожно обошли вокруг четырехугольной группы темных строений.