– Хелло, ребята, – сказал христианский юноша, – хочу сообщить вам, что завтра я открываю лавочку в последнем домике на Бокурской дороге. Там будут шоколад, сигары, мыло и всякая всячина.

Все заликовали. Христианский юноша сиял. Глаза его остановились на птенцах, лежавших в руках Папаши.

– Как вы могли? – сказал он. – Американский солдат и вдруг такая бессмысленная жестокость! Никогда не поверил бы!

– Придется тебе поучиться кое-чему, – пробормотал Папаша, ковыляя наружу на своих кривых ногах.

Крисфилд наблюдал сцену у дверей невидящими глазами. Он старался подавить ужасную нервозность, охватившую его, и не переставал твердить себе, что ему наплевать, но это не помогало. Его пугала перспектива очутиться вдруг одному перед всеми этими офицерами, отвечать на перекрестные вопросы, задаваемые отрывистыми голосами. Уж лучше бы его просто высекли. «Что я им скажу?» – беспрерывно спрашивал он себя. Он собьется; или скажет то, чего не думает; или вообще не сможет выдавить из себя ни слова. Если бы только Энди мог пойти с ним! Энди образованный не хуже офицеров. Он ученее, чем вся эта компания с нашивками, вместе взятая. Он сумел бы защититься сам и выгородить к тому же своих друзей.

– Я чувствовал себя точь-в-точь как эти птички, когда они обстреливали нас в траншеях под Ботикуром, – сказал Джедкинс, смеясь.

Крисфилд прислушивался к разговорам вокруг него, точно они доносились из другого мира. Теперь он был уже отрезан от своей роты. Он исчезнет, и они никогда не узнают, что с ним сталось, да и не подумают об этом.

Раздался сигнал к обеду, и люди вышли один за другим. До него долетали с улицы их разговоры и лязг котелков, когда они открывали их. Он лежал на своих нарах, вглядываясь в темноту. С улицы все еще проникал бледный голубоватый свет, придавая странный багровый оттенок красному лицу Смолла и его длинному, свисающему носу, на конце которого колебалась блестящая капля влаги.

– Хелло, Крис! – сказал он, глядя ему в глаза своими блестящими голубыми глазами. – Как дела? – На его лбу появилась легкая тревожная морщинка.

– Две трети месячного жалованья и лишение отпусков! – сказал весело Крисфилд.

– Ну, дешево отделался!

– Гм, она сказали, что я хороший стрелок и все такое, так что на этот раз они меня отпускают.

Эндрюс снова начал скрести свою рубаху.

– Эта рубаха так загрязнилась, что я, кажется, никогда ее не отстираю, – сказал он.

– Проваливай-ка, Энди! Я выстираю ее. Ты на это не годишься.

– Черт возьми, нет, я хочу сам.

– Проваливай, говорят тебе.

– Ну, спасибо!

Эндрюс встал на ноги и вытер голой рукой грязь с носа.

– Не я буду, если не подстрелю этого ублюдка, – сказал Крисфилд, трудясь над рубахой.

– Не будь ослом, Крис.

– Вот тебе Бог, застрелю.

– Что за охота напрасно будоражить себя. История кончена. Ты, наверное, никогда больше и не увидишь его.

– Вовсе я не будоражусь… Я сделаю это непременно! – Он тщательно выжал рубаху и шлепнул ею Эндрюса по лицу. – Вот, получай! – сказал он.

– Ты славный парень, Крис, хотя ты и осел!

– Я слыхал, что нас отправят на позиции через день-другой.

– Тут, по дороге, до черта артиллерии прошло: французской, английской, всякой.

– Говорят, в Аргоннских лесах дым стоит коромыслом.

Они медленно пошли через дорогу. Мимо них со свистом промчался мотоциклист службы связи.

– Вот этим молодцам весело живется.

– Не думаю, чтобы кому-нибудь тут жилось весело.