Поскребышев говорит, что товарищ Сталин уже несколько раз справлялся о лошадином маршале, но того никак не могут найти: он исхитряется никому не попадаться на глаза.

Ему бы служить по известному ведомству — там, должно быть, такие невидимки нужны, и он бы был на вес золота. А может, просто первый блин вышел комом, и материализовался Семен Михайлович, так сказать, не в полной мере, не до конца. И вот слоняется теперь, как тень самого себя.

…Моя квартира продолжает волшебным образом расширяться. Иногда в столовой, в стене у шкафа, возникает тайных ход, ведущий в конный манеж цирковых размеров.

Там Сталин, я однажды подглядел, с хлыстом в руке, стоя в центре, гонял по кругу вороных мустангов, на которых восседали Клим Ворошилов с гадливой улыбкой на фарфоровой морде и плотный Василий Блюхер, сверкавший сизой бритой головой.

(Эти приснились мне как-то в ночь, когда я на заплетающихся ногах вернулся домой с капитальной попойки в непотребном заведении с ликерами и женской прислугой).

А в стороне от конного манежа, в шатре, под бордовым балдахином с золотой бахромой, сидели за круглым столом и коротали время, играя в "очко", мрачный чернобородый король Артур, славный рыцарь сэр Ланселот и Изольда Прекрасная.

Изольда, пучеглазая рыхлая тетка — точь-в-точь Надежда Константиновна Крупская в старости — все время ругалась по-русски, что и понятно, ибо регулярно проигрывалась в пух и прах.

Итак, подсчитаем: призрачный Буденный, Сталин, Поскребышев.

Ударная тройка картежников под балдахином.

Славные революционные полководцы Блюхер и Ворошилов.

Лошади!!!

Теперь вот, похоже, и Берия…

…Я ногой толкнул дверь в приемную Сталина. Поскребышев, не глядя на меня:

— Стучаться надо!

— Еще чего! Пойдите и скажите вашему генералиссимусу, чтобы взял трубку. Берия на проводе… И еще. Скажите ему, чтобы долго не занимал линию: мне должны звонить из Союза художников…

— Оставьте, — отмахнулся помощник, вставая и направляясь к двери сталинского кабинета, — никто вам не позвонит.

Я поспешил в комнату и прильнул к телефонной трубке. Послышался щелчок, я услышал непонятную речь, — говорили, вероятно, по-грузински, — потом воцарилось молчание, которое длилось так нестерпимо долго, что у меня зачесалось под черепной коробкой; наконец телефон снова ожил, и я услышал, как где-то, за тридевять земель, властный голос рявкнул: "На караул!". А может, и просто "Караул!"?

Потом все стихло — телефон замолчал.

И как выяснилось позже, замолчал на долгие дни.

Злой как черт, я отправился звонить из уличного таксофона в бюро ремонта. Раздраженная телефонная барышня сказала, чтобы я положил трубку на рычаг и не беспокоил людей понапрасну перед надвигающимся концом утомительного рабочего дня.

Проклиная все на свете, я побрел назад и у дверей квартиры наткнулся на пожилого полного человека с чрезвычайно неприятным взглядом.

Ветхозаветное пенсне, крепко сидевшее на его коротком медвежьем носу и служившее делу улучшения работы глаз и расширения их сферического кругозора, придавало мясистому лицу неприятного человека вид особой сановной значительности. Мерзкие усики — как он может носить такие? — дополняли общее отталкивающее впечатление.

Не узнать его было нельзя.

Берия оценивающе посмотрел на меня, внезапно приветливо улыбнулся, подмигнул, победоносно на животах поборолся со мной за право первым протиснуться в дверной проем, кивнул стоявшему навытяжку Поскребышеву, и, как был — в резиновых калошах, темно-серой фетровой шляпе и синем длиннополом пыльнике, — прошествовал через квартиру в кабинет Сталина.