Так и произошло с одним из работников газетной редакции, что по болезни не присутствовал там последние два дня. Шок от прочитанного был столь силен, что журналист пересилил недуг и кое-как добрался до стен родимой редакции. Удивление его переросло в панику, когда оказалось, что здание абсолютно пусто, лишено мебели и всякого намека, что здесь жили люди. Типографское оборудование, весом многие тонны, тоже исчезло, причем, невозможно даже было определить, где оно стояло. Потрясенный работник сгинувшей газеты постоял в середине комнаты, а потом достал свою трудовую книжку и уронил в районе своего бывшего рабочего места, дав этим понять, что со второй властью в городе покончено полностью и бесповоротно.

* * *

Волчьи глаза плохо видели в темноте. Слабый разреженный свет, проникающий сюда в эту подземную каверну, не мог полностью высветить все ее темные углы. Впрочем, изрядно отощавшим и одичавшим зверям он был и не нужен — нюх заменял собой зрение. Человек же здесь, скорее всего, потерялся.

Тем более, что светло было лишь у самого входа, куда сквозь многочисленные трещины в своде попадал свет вечно скрытого за тучами солнышка, да у выхода, откуда падал зеленоватый разреженный блик подземелья. Источника у него не было, однако света хватало, чтобы осветить многие и многие километры этой странной земли.

Волки ушли сюда, когда на поверхности стало нечем питаться. Благоуханные помойки, полные подгнившей, но вполне съедобной снеди почему-то больше не пополнялись. А вроде бы наступила такая благодать с тех пор, как был уничтожен последний дворовый пес. От людей волки шарахались, слишком хорошо они изучили переменчивый недобрый нрав царя зверей. У волчицы на голове до сих пор остался белесый шрам от удара арматуриной, который она получила от пьяного босховца незадолго до их всеобщей гибели. А волк прихрамывал на одну лапу — результат удачного броска камнем, который швырнул десятилетний ребенок.

Звери пытались охотиться в окрестных лесах, но и тут потерпели неудачу: чуя холода, местная живность спешно зарывалась в норы или отбрасывала копыта, потому что ранняя осень явилась причиной редкостного неурожая лесного провианта. Вызревшие плоды схватывало заморозком, и налившиеся соком ягоды становились чем-то вроде скульптуры — красивые и совершенно несъедобные, хранящиеся под прозрачным покровом тонкого льда. По утрам ветер качал эти ледяные цветастые комочки, и они мелодично звенели, наполняя пустынный лес тихим, берущим за душу перезвоном. Жаль, слишком мало осталось людей, способных оценить эту дикую и прекрасную лесную музыку. А волки были к ней равнодушны. Не сумев прокормиться, с выпирающими ребрами звери возвратились в город и обнаружили, что на улицах стало куда безопасней. Скользящие в ночной тьме серыми тенями хищники почти не встречали ни одной живой души. Изредка, сверкая фарами и надрывно ревя мотором, проносилась дорогая машина, битком набитая подозрительным вооруженным народом — курьерами, посланниками и без того маленьких, но все время дробящихся общин — эдакими подобиями коммун, куда вступали по убеждениям, одинаковым взглядам и просто так, чтобы спастись от надвигающегося безлюдия, тень которого страшила даже самого закаленного человеконенавистника.

И все же они оставались, эти общины, крошечные подобия государства со своими лидерами, убеждениями и армией. Владислав и шестеро примкнувших к нему людей являлись именно подобной общиной, хотя и не подозревали об этом. Впрочем, никто, кроме них, так и не озаботился проблемами глобальными, в основном ставя перед собой близко лежащие цели — выжить, сохранить семью и родных. Пережить Исход.

Куда исчезают люди, никто не знал, это принимали как данность, как судьбу. Оставшиеся горожане упорно делали вид, что не замечают этого тихого, незаметного исчезновения. Но все же, завидя идущего впереди переселенца, нагруженного немудреным своим добром и с улыбкой зомби на губах, испуганно шарахались.