|
Воздух здесь был горячим и вязким от дыма, здесь шептали призраки и стенали забытые духи в объятиях злобных теней, здесь простирались берега реки Ахерон – реки скорби, за которой стояли темные Врата владений Гадеса. Я стоял, одинокий и закаменелый, на берегу реки и чувствовал, как ее холодные воды плещутся у моих ног. И вот из-за завесы мрака появился древний старик-перевозчик Харон на своей грубой ладье. Я крепко сжал в пальцах серебряный обол и, когда Харон протянул морщинистую руку, отдал ему монету. Он ничего не сказал и не помог мне сойти в лодку. Я кое-как перебрался через борт и без сил рухнул на скамью. Перевозчик выпрямил спину и налег на весла, увлекая ладью по тихим водам реки к другому берегу. Мы плыли в туманах Ахерона, в тишине, побуждающей к размышлениям. Мои изнуренные конечности расслабились, затихающее дыхание ослабело. Я закрыл глаза, больше не в силах нести тяжкое бремя всего, что со мной происходило. Меня пробудили резкие, пронзительные звуки. Я спал на дальнем берегу реки Ахерон, и меня окружали злые тени солдат в призрачной броне, выкованной в подземных кузницах Гадеса. Я вскочил на ноги и отступил перед их копьями из ясеня и сверкающей бронзы. Голос из мрака спросил: – Ты не узнаешь их, Киклад? Ты не помнишь лиц людей, с которыми отправлялся на войну? Здесь не было ни Одиссея, ни Ахиллеса, ни могучего Аякса. Это были не цари греков, которые вели войска на Трою, и не богоравные герои, прославленные в песнях. Это были безвестные мужчины, безликие люди, отцы украденных дочерей, мужья похищенных жен. Это были разозленные сыны Греции, такие же мужчины, как и я,– люди, которые сражались в той войне. Я быстро отвернулся и отступил в сторону, чтобы они не завладели моей душой, но призраки отступили быстрее. Они поспешили обратно в свои убежища, жалобно стеная. – Они узрели в тебе нечто более темное, чем тень Гадеса. Призраки вопили и завывали с безопасного расстояния, прячась в сумраке подземного мира, а передо мной явилась Оракул. Она сидела в серой тени под Вратами Гадеса и держала в руках натертый до блеска кратер. Позади ее головы, скрытой под капюшоном, виднелся гигантский провал в земле, и каким-то непостижимым образом там же оказались мои жертвенные быки, которые перенеслись от алтаря Кибелы сюда, в Гадес. Их горла были перерезаны, и горячая черная кровь наполняла яму. Вокруг краев ямы толпились призраки и неупокоенные духи, они пили жертвенную кровь и наливались силой. – Древняя жестокость порождает новую жестокость,– изрекла прорицательница.– И когда настанет час судьбы, демон возьмет свою плату. Ни война, ни сила, ни молитва не остановит месть, отмеренную твоей рукой. Я в нетерпении подался вперед на грязном, скользком берегу реки. – Моей рукой? – Ты поклялся отомстить, Киклад, и заключил договор с Матерью Кибелой, ты – ради справедливости, она – из злобы. Почему она скрывает от меня лицо, эта сгорбленная старуха на перекрестке Гадеса? Я потянулся к ней. – Какой же это был договор? – Из-за преступления Атанатоса против тебя и из-за его дерзновенной жажды бессмертия она возлегла с неистовым богом народа Атанатоса – с Великим Быком, вавилонским Ададом, Повелителем Бурь! Она взяла его семя и поместила его в тебя, где оно сможет прорасти лишь на ложе яростной страсти и через века превратится в самую мстительную из бурь! Тени и призраки, собравшиеся вокруг ямы, издали могучий рев. Они вопили, завывали и колотили себя по грязным грудям руками, сжатыми в кулаки. Я же застыл, пронзенный страхом. – Киклад, тебя несет колесница, влекомая самим Временем. |
