|
Они вопили, завывали и колотили себя по грязным грудям руками, сжатыми в кулаки. Я же застыл, пронзенный страхом. – Киклад, тебя несет колесница, влекомая самим Временем. Каждая из твоих жизней будет начинаться на острове, подобном тем островам, что лежат к северу от великого Крита. Как нить, сплетенная из моря времени, каждый виток твоей жизни будет островом в этом море, и ты раз за разом будешь просыпаться на берегу и развивать свою нить дальше, пока не настанет срок, когда твоя судьба исполнится. Значит, это никогда не закончится? Но это же безумие. Может быть, я безумен? – Человеческая кровь темная и смертная,– взмолился я.– Когда она уходит в землю, какие песни она может петь? Никаких. Как я мог возродиться из праха? Я должен быть мертв! – Ты узнаешь, что нелегко постичь умение умирать.– Прорицательница омыла руки в кратере, давая понять, что покончила со мной. – Смерть находит меня… неподходящим? Оракул поднялась на ноги и растворилась во мраке, так и не убрав с лица капюшон. Издалека эхом донесся ее голос: – Ты осмеливаешься отказываться от своей судьбы? Оракул собирается бросить меня здесь? Я побежал за прорицательницей и закричал: – Я отказываюсь от нее! – Как ты можешь отказаться от пути, по которому уже идешь? – спросила она, как будто предупреждая, когда я последовал за ней в клубящиеся туманы и побежал по паутине кровавых нитей. Густая багровая жидкость сочилась из тысяч и тысяч переплетенных жгутов, пронзающих туман во всех направлениях. И на зеркальной глади лужиц, собиравшихся под кровавыми нитями, одна за другой разворачивались жизни тех, чья судьба была предречена. Я был словно божество, взирающее свысока на ничтожность их существования. Но нити судеб не были неподвижны, они все время перемещались и вытягивались, свивались в узлы и сжимались. А в тех местах, где нити пересекались, переплетались и жизни людей, которым принадлежали нити. Когда же нити соприкоснулись с моей плотью, они прорезали меня насквозь и утащили, вопящего, к самому краю огромного провала, который тянется за пределы Гадеса. Туда, где могучий пест толчет в гигантской ступе чрево земли, к веретену Неотвратимости, на которое накручиваются все изменения, происходящие с людьми. Вокруг веретена вращались семь огромных бронзовых кругов, на каждом сидела сирена и пела гимны во славу тех, кто пребывал на вышнем троне – гимны трем паркам, дочерям Неотвратимости, перед которыми трепетал даже сам отец Зевс. Вращались круги человеческих жизней и смертей, выпрядались нити судеб. Клото пряла нити прошлого, Лахезис отмеряла их и сплетала в настоящее, а Атропос обрезала нити, когда приходило их время. – Узри свою неистовую страсть, Киклад! Сочащаяся кровью нить судьбы протянулась из моего живота. Я попытался ухватить ее и удержать, но она притянула меня к первому кругу судьбы. Кровь струилась у меня между пальцами, стекала вниз и собиралась в лужицу у моих ног. Я вдруг увидел свое прошлое и был сломлен. «Мойра, жена моя, любовь моя». Она завершала мою судьбу – та нить, которую боги вздумали переплести с моей. Я упал на колени и зарыдал над жестокой лужицей своей жизни. В моей крови она снова ожила. Я стоял вместе с ней на горящих скалах у дикого берега Крита и смотрел, как царь Идоменей с торжественными церемониями сопровождал тело своего дяди Катрия, убитого на Родосе, на погребальные игры, которые устроил почтенный дом Миноса, на те игры, куда прибыл царь Менелай, чтобы почтить память своего деда. Я снова стоял рядом с ней, ощущал ее тепло и чувствовал, как она радуется состязаниям колесниц, метателей копья и молота. |
