И то она не была уверена, что шкодливый внучек выпил всё, что надобно.

Хотя королева Мабилла и была дамой в самом что ни на есть расцвете, однако шестнадцатилетнему парню совсем иные расцветы требуются, это даже упрямая дама Берта понимала. Почему и не хотела покидать королевскую опочивальню до последнего мига — чтобы как можно дольше за Амьелем присматривать. Пришлось королеве уж совсем сурово ее выпроводить.

Королева была многоопытной дамой и на основании роста, худобы, унылого личика юного Амьеля выводов не делала, всё могло оказаться и лучше, и хуже, чем задумано. К тому же знала королева, что без любовного зелья не обойдется, и заблаговременно приняла состряпанное Мауриной охладительное зелье — совсем немного, чтобы в нужный час рассудка не утратить.

— Вот теперь мы и сможем поговорить достойно, как рыцарю с дамой подобает, — сказала она юноше, едва ли не вытолкав в шею его чересчур деятельную бабку. — Присаживайтесь к столу, сьер Амьель, тут нам много лакомств заготовили, а если в чем недостаток — скажите, и вам чем угодно услужат!

Видя, что на юношескую его чистоту никто не покушается, Амьель присел на раскладной табурет, и на такой же по ту сторону стола села королева.

Она завела речь о благородных родах, о воспитании Амьеля, о турнирах, к которым он в шестнадцать лет еще вроде и не должен быть готов, но учиться-то конному бою всё равно следует. От восьмерых своих мужей королева Мабилла набралась таких знаний, какие даме и вовсе не полагаются, и сейчас пустила их в дело.

Амьель, весьма довольный такой разумной беседой, осмелел, сам кое-что занимательное поведал, а королева меж тем следила — когда же зелье из кубка действовать начнет?

И, занятые беседой, не обратили они внимания на легкий струнный звон — как будто там, за парчовой стенкой шатра, паж лютню настраивал…

Опять же, занятые друг другом, не смотрели они по сторонам, а напрасно — в дальнем углу, за походным королевским ложем, тень возникла, словно бы некий муж в сутане прокрался и из складок полога явился. Был тот муж в полупрозрачной дымчатой сутане и прижимал к груди обеими руками нечто крошечное, как юная девица котеночка бы прижимала.

И поставил он ногу на приступочек ложа, и склонился над собственным коленом, и то, что прижимал к груди, самым краешком на свободу выпустил, потому как иначе играть невозможно.

Тонюсенькая, как волосиночка, началась мелодия — и змейкой потекла по воздуху, трогательной такой змейкой, совсем невинно-безобидной, с глазками печальными, со слезками на глазках!..

И раздвоилась змейка — чего ей делать вовсе не следовало, ну да ведь змеи и мелодии равно бестолковы, которую прореху узрят — туда и вливаются, — так вот, раздвоилась она и проникла в левое ухо Амьеля и в правое ухо королевы.

— Ах! — сказала королева. — Сколь прискорбно было бы, если бы эти злодеи, братцы мои, заманили тебя на турнир и выставили против тебя старого опытного бойца, втрое тебя тяжелее! Не хочу, не желаю, чтобы вылетел ты из седла, нежный мой цветочек!

— Ах! — отвечал взволнованный Амьель. — Как же я могу не выйти на турнир, ведь это затронет твою честь, прекрасная моя королева! Нельзя же, чтобы твои братцы над тобой насмехались! Не переживу я этого!

— Нет, это я не переживу, если милое твое личико в крови, из уст хлынувшей, увижу!

Тут королева раскрыла объятия юноше, и он, сметя рукой с дороги столик вместе с лакомствами, бросился перед ней на колени и утопил лицо в пышном и мало чем прикрытом бюсте.