— А разве такое бывает?

— Этого нельзя было предвидеть… — Мастер Ожьер нахмурился. — А то бы наложили запрет. Прирожденный маг — это Судьба. Выученным магом можно стать по своей доброй воле. А чтобы из человека сделали сотворенного мага — для этого и вовсе никакой воли иметь не надо! Удивительно, как только такое чудо сыскалось, а ведь это еще и, судя по всему, лицо мужского пола… Кто-то хитрый и злой сотворил его и магической силой напитал — только вряд ли, что своей… Тут, сынок, видать, и подлость, и воровство, и много всякой иной дряни понамешано. Выходит, нужно мне вылезать из бадьи и разбираться с этим делом. А башмаки-то так и стоят нечиненые…

— Выходит, нужно, — подтвердила попугаиха. — Хоть и не из любовной постели — однако нужно…

Тут лишь мастер Ожьер сообразил, что разговаривал не с передающей продиктованные словеса попугаихой, а с самой неведомо где пребывающей Мауриной.

Он погрозил птице кулаком — и птица, издав нечто вроде фырканья, отвернулась. Теперь можно было и вылезать…

* * *

А между тем в королевском дворце творилась немалая суматоха.

Ни королеву, ни Маурину не отыскали. А это значило, что обе подружки где-то вместе вытворяют что-то этакое, совершенно для всех неожиданное.

Великолепный въезд лесника Гильома во дворец был произведен понапрасну. И государственные мужи уже скребли в затылках — не придется ли повторять этот самый въезд.

Подружки объявились уж на следующий день — ехали себе рядышком на белых лошадках во главе кавалькады, а меж ними возвышался, словно увенчанный беретом шест, внучек Амьель.

Тут-то и начался разброд!

Ежели судить по гербам на конских попонах — так везла королева в столицу своего законного жениха. Но ведь красавец жених уже обретался во дворце! И всем восьми королевским братьям его капеллан предъявил неподдельные родовые грамоты! Это даже сразу по печатям видно было, так что и разворачивать-то не обязательно! Так что же, Мабилла подцепила где-то самозванца?

Из осторожности сьер Оливьер, сьер Магнус и прочие королевские братцы подослали супруг к Маурине — выяснить, что сие означает, прежде чем предъявлять Мабилле второго, законного же- ниха.

— То и означает, что королева премного женихом довольна оказалась, иного ей не надобно, и дело за малым — созвать гостей на свадьбу, — весело отвечала синеглазая красавица Маурина. Да так, что переспрашивать желания не возникало.

Коли бы кто знал волшебницу получше — получше даже, чем подружка Мабилла, — так и заметил бы этакую ухмылку на личике. Затеяла что-то Маурина, сказал бы себе тот знаток, ох, затеяла, и в тот час, когда она от ухмылочки к делу перейдет, лучше бы оказаться где-то подальше!

А Мабилла имела вид самый что ни на есть счастливый.

— Ах! — говорила она встречающим. — Сколь приятно склониться душой к утонченному юноше, не грубому, не своенравному, тонкому в обхождении!

Но тут уж благородные дамы призадумались. Странно блаженным было круглое лицо королевы. Они бы уж заподозрили чьи-то зловредные чары, ежели бы не присутствие Маурины. Она столько лет оберегала королеву, до такой степени сделалась ей близка, что всякое слово, сказанное о Мабилле человеком, чьи слова силу имеют, слышала за три версты и всякое чарование решительно пресекала. Стало быть, не волшебство, а впрямь блаженство!

С другой стороны, блаженство королева могла себе позволить только с законным представителем рода, на который выпал жребий.

Было таки от чего спятить!

Сьер Оливьер, казначей, и сьер Магнус, главнокомандующий, основательно обо всем этом поспорили — вплоть до выплескивания опивков из кубков друг дружке в бороду.