— Не пробовал.

— Вот это дело. Зачем плавать, когда можно летать. В полет с нами отправишься?

Катерок пыхтел, двигался.

— Хорошо тебе, Евдокимов, с дизельной тягой?

— Да неплохо. Движок толковый.

— И давно ты тут плаваешь?

— Месяца три.

— Все вот его возишь? — кивнул Пуляев на Охотоведа.

— Его в основном. То с людьми, то с грузом.

— Ты коммерческие секреты не раскрывай, капиташа. Человеку это пока знать ни к чему. Он птица вольная. Получит бабки свои или дедки — и на волю. В город Петербург. А нам еще навигацию доламывать, — прекратил разговор Охотовед. Значит, знать лишнего было не велено.

В фиорды попали затемно, и плавание это было уже нешуточным.

— Малый, самый малый, — приговаривал Евдокимов. По всему чувствовалось, что они припоздали. Один раз он даже пристал к берегу и бегал смотреть вешку. Не нашел ее, вернулся к какому-то островку, взял другое направление. Охотовед расчехлил рацию, говорил с кем-то. Просил зажечь фонарь.

— Фиорды, мать их. Третий месяц хожу и путаю. Засветло проскочить можно, а тут темень. Иди-ка на нос. С шестом.

Охотовед подчинился беспрекословно. Промерил глубину, и так и остался на носу, тыкал шестом чуть впереди. Движок выключили вообще, Евдокимов взял второй шест и встал по борту. Так, направляя суденышко осторожно и переговариваясь, они вышли на протоку. Снова заработал на малых оборотах двигатель, и наконец показались огни порта приписки. Остров какой-то, и не маленький, только вот почти голый. Не росли на нем отчего-то сосны и осины. Так, кустарник. На соседних росли, а на этом нет. Это и в темноте было различимо.

Еще один морячок, старый уже, похожий чем-то на Хоттабыча, но тоже в форменке, принял конец, брошенный ему Охотоведом. Пристань была старой, сделанной с основательностью береговой крепости.

— Ну вот мы и дома.

— Ты здесь, что ли, прописан? — не утерпел, чтобы не съязвить, Пуляев.

— Именно здесь. Ты угадал, мужик.

Они пошли на свет фонаря по бетонированной дорожке, потом стали подниматься вверх, по тропе, среди камней, перевалили гряду, тогда фонарь погас, но засветилось где-то внизу, светом желтым и липким. Через три минуты они спустились по стальной лестнице в бывший командный бункер ладожской группировки финской армии.

Бункер охотоведа

Сарай какой-то, сколоченный из необрезной доски, криво навешенная дверь, словно на одной петле, совершенно не понравились Пуляеву. Внутри — ящики из-под рыбы, бухта каната, бочки. Погас свет фонаря снаружи и вспыхнул свет фонаря карманного. Это Охотовед обозначил дальнейший путь и приоритеты в выборе цели путешествия.

На полу доски. Евдокимов отбросил четыре широкие плахи, в темноте показавшиеся Пуляеву толстенными, дюйма в три, совершенно легко, отработанными движениями. Видно, делал это в тысячу первый раз. Охотовед нагнулся вместе с ним и помог приподнять крышку люка, потом спустился вниз по ступенькам. Потом позвал вниз Пуляева и Офицера. Последним спускался Евдокимов, закрыв за собой люк.

Они шли полупригнувшись по коридору, где уже скудно тлело аварийное освещение и стены, обитые гофрированными тонкими листами нержавейки, были сухи и прохладны на ощупь. Затем открылась после условного стука еще одна дверь, стальная, тяжеленная, сразу объясняющая, кто соорудил эти ходы и лабиринты на диком острове. Наследие последней войны еще могло послужить во времени нынешнем. Стоило только узнать волшебные слова — и двери раскрывались, впускали в надежное и прочное нутро бывшей долговременной точки обороны, командного бункера.