— Об этом надо сказать Джен. Пусть вывезут в свой подпольный цех.

Поторговались с торговцем и решили проблему — мусорщик подозвал трёх крупных парней, они без труда закинули два центнера на телегу. Везти решили ночью, и для подготовки отправили молодого парнишу — ростом даже чуть ниже меня, с бледным пятнами на коже — за чьим-то броненосцем.

Отобедали у Энтона дома. Прямо за обедом вернулся Окихито и принёс перешитый кафтан — тот сел на Рюрика как влитой. Сразу после ужина мы помогли нашему исполнителю собраться — инструментов было не так много, расстояние до Дома Культуры оказалось небольшим, поэтому понесли всё на горбу.

Мне досталось нести самое лёгкое — набор дудок и мешок с разными перкуссиями. Народ — преимущественно, скра, но попадались гмонни и даже люди-джакса — уже заходил через парадный вход, а мы зашли через боковой — там нас встретил администратор, гмонни-мулат. Одноглазый и хромой, но в плечах, наверное, шире меня раза в полтора. Нас отвели в ложе рядом со сценой, для почётных гостей, а Рюрик с местными декораторами отправились расставлять инструменты на сцене.

Ждали полчаса, пока соберётся зал. Наконец — погасли газовые рожки на стенах и загорелся большой огонь перед сценой. Расставленные барабаны и дуделки отбрасывали немного зловещие силуэты на портьеры, и в следующий миг Рюрик забил в барабан и запел — безо всякого представления, просто сам по себе.

Я никак не ожидал, что у скра такой большой диапазон — обычно они общались исключительно басом или баритоном, но тут! Наверное, очень сложно подобрать аналогию к песни представителя инопланетной расы, существу совсем другого уклада и облика. Ближайшее, что может быть — это, наверное, тувинское горловое пение, замешанное со скандинавскими йодлями и альпийскими ёиками. А аккомпанемент на «гусле», вернее, на странной многострунной гитаре скорее напоминал обычный блюз.

— Как, ещё раз, этот жанр называется? — спросил я шёпотом Энтона.

— Музыка кремния, блин. Тише, дай послушать, я пытаюсь переводить!

Я не удержался, прочитал Алгоритм чтение мыслей с автопереводом, «муха-в-ухе» заговорила голосом Рюрика:

— О, Великий Ледник, неприятности такие тяжелые, никто не знает моих проблем, кроме Великого Ледника, никто не знает моих проблем, кроме Великого Ледника. Спустился я с холма, начал новый день, душа была счастлива моя, и осталась такой на весь день, вот так! Да! О, Великий Ледник, неприятности такие тяжелые! Вошел я в комнату, ненадолго заглянул, посмотрел на кровать — а мой братан мёртв, вот так! Да! О, Великий Ледник!…

Понял не сразу, а когда понял — это вызвало улыбку, потому что совпали и текст, и настроение, и мелодия. Старинную негритянскую песню «Trouble so hard», популярную в начале моего века в аранжировке Moby, сложно было с чем-то спутать.

Зал свистел и улюлюкал, странно аплодировал — хлопал себя по щекам. Следом начались что-то более оригинальное со сложным текстом: про небесный корабль, который принес его друга, и я понял, что поётся об Энтоне, оглянулся на старика, и увидел, как он прямо светится от счастья.

Но, увы, дослушать второй трек мне не дали. Возникла привычная зелёная кнопка.

— На ковёр. К Старику. Сейчас, — послышался голос Полидеусеса. — Готов к переходу?

Значит, Тизири, всё же, решила не сотрудничать. Донесла. Я отошёл к шторке, прикрывающей вход в ложу, и произнёс:

— Ну, давай.

С одной стороны, выхода особого не было, с другой — мне и самому уже не терпелось кое о чём поговорить. Снова «приглашение», снова вспышка, кружащаяся голова, гулкое эхо, холод… Я пришёл в себя, привстал и вдруг понял, что нахожусь в замурованном гранитном саркофаге два на два метра размером.