– Хорошо, ступай, силком держать не буду! – после нескольких секунд молчаливого раздумья изрекла Милена и, чтобы подозрительно смотревший на нее паренек убедился в правдивости ее слов, отошла на пару шагов назад.

– Ну, я пошел… – все еще ожидая подвоха, произнес Марк, так и не выпустивший камня из руки.

– Вали, вали, – небрежно отмахнулась Милена, а затем, демонстрируя собеседнику полнейшую незаинтересованность в его дальнейшей судьбе, повернулась спиной и пошла в противоположную сторону.

Коварство присуще не только политикам, но и всем вставшим на путь афер и интриг. Необычайно наивный для разбойника юноша поверил Милене и уже в следующий миг совершил сразу две грубейшие и глупейшие ошибки. Во-первых, он в свою очередь повернулся к удалявшейся красавице спиной, а во-вторых, выбросил показавшийся ему уже бесполезным булыжник.

В воздухе что-то просвистело. Инстинктивно Марк обернулся и всего за долю секунды до того, как потерял от болезненного удара сознание, увидел несущийся ему прямо в лоб камень. Издав напоследок тихий, сдавленный стон, парень обмяк, но рухнуть на мостовую так и не успел. Быстро подскочившая к трофею Милена подхватила его на руки, а затем, ловко перекинув бесчувственное тело через плечо, отправилась поспешным, уверенным шагом в южную часть города – туда, где находился заблаговременно купленный Мартином Гентаром дом.

Под крылом капризной Удачи

Дарк Аламез видел множество мертвых тел. Когда Старуха с косой лишь легонечко касалась костлявой рукой лба избранника, а когда и уродовала его земную оболочку, безжалостно рубя живую плоть на куски или поджигая ее. Гибель одних была ему глубоко безразлична, уход из жизни других он тяжко переживал, но еще никогда, даже в тот роковой день, когда погибли все близкие ему люди; в день, когда пала Великая Кодвусийская Стена и умер он сам, моррон не испытывал такого странного чувства.

При первом же взгляде на мертвеца в груди Аламеза воцарилась пустота, как будто враг забрал не только жизнь собрата по клану, но и уничтожил частичку его собственной души, а также иррациональное, необъяснимое стремление немедленно примкнуть к Легиону и более никогда не покидать его рядов, желание находиться рядом с другими морронами, от чьей компании он целых три года добровольно отказывался, желание вместе бороться и побеждать, бок о бок терпеть лишения и неудачи.

Пока моррон стоял над телом погибшего собрата, его душу целиком заполняло это странное, необъяснимое логикой ощущение, а в голове зародилось и крепло осознание того, что Дитрих Гангрубер безвозвратно канул в Лету, что ему уже больше не ходить на лихой разбой и не вкушать сладких плодов вольной жизни в лесах. Разбойник в нем умер, но возродился легионер, один из многих бесстрашных, а иногда даже бессмертных солдат Одиннадцатого Легиона.

– Мы опоздали, – с неподдельной печалью произнес склонившийся над бездыханным телом товарища Гентар. – Прости, Фанорий, и прощай! Будем надеяться, до встречи… пусть и нескорой!

– Он воскреснет? – спросил Дарк, которому не нужно было прощупывать пульс покойного или заглядывать в остекленевшие глаза, чтобы констатировать факт его смерти.