|
Местные хрущевки все выглядели так, словно вот-вот осыплются одна за одной, как всеми забытые и заброшенные карточные домики: обшарпанные, с облупившейся до голого бетона облицовкой, разбитыми дверями подъездов, уродливыми курятниками «лоджий», которые там и сям возвели на своих крошечных балкончиках люди, стремившиеся добавить хотя бы пару метров относительно полезной площади к своим тесным квартиркам. Любое из этих зданий представляло одинаково унылое зрелище, но Наде казалось, что ее пятиэтажка выглядит еще более убого и безнадежно, чем остальные. Она подошла к подъезду, дверь которого была открыта настежь, и грустно покачала головой. И на кой же ляд надо было собирать по триста рублей с квартиры на замок с шифром, который то ли местные пьянчужки, то ли местные подростки уже на второй день забили спичками, щепками и даже гвоздями. И по-прежнему в подъезде до глубокой ночи тусовались то малолетки, то небритые мужики с баночками, бутылками и пузырьками в руках, а лестничные площадки, да и сами ступеньки были густо усеяны окурками, подметать которые ни у кого уже не было ни сил, ни желания. Вот тебе и триста рублей. Коту под хвост.
Она вошла в подъезд. Весь знакомый букет запахов, от которых не спасали и двери собственной квартиры. Сейчас и у нее, разве что чуть слабее, будет пахнуть тем же: жареным луком с первого этажа, рыбой, которую через день жарили на третьем, отвратной смесью въевшегося в стены табачного дыма и кислого перегара. Однако на лестнице никаких голосов слышно не было. И на том спасибо. Надя, держась за перила, стала подниматься на свой четвертый этаж. Между вторым и третьим этажом она на минутку остановилась, чтобы дать отдых ногам, которые казались свинцовыми. Так и есть, на третьем сегодня рыбный день. Она всегда давалась диву, что же за рыбу жарят за выкрашенной в ядовитый зеленый цвет дверью. Ни хек, ни мойва так вонять просто не могут. Разве что соленая селедка на сковородке с самым дешевым и мутным подсолнечным маслом. Хотя кто же это будет есть? Надя вздохнула и двинулась дальше. В дурманящей мешанине запахов явственно проявился еще один, тяжелый и тошнотворный. Тухлое мясо? Похоже, но не совсем. Может, кто-то — как не раз уже бывало — выставил кулек с какими-то обрезками на лестничную площадку, чтобы в собственной квартире воняло чуть меньше? Господи, как же опустились люди, как же оскотинились, как озверели… Что с нами происходит? Разве можно жить так? Она поднялась, наконец, на свой четвертый. Тошнотворный запах — запах гнили, разложения, тухлятины — сейчас забивал все остальные. Ей с трудом удавалось дышать. Дверь квартиры напротив была приоткрыта на пару сантиметров, и Надя поняла, что ужасающий смрад идет именно оттуда. Конечно. Одинокая старуха-соседка, почти начисто лишившаяся памяти, опять либо отключила холодильник, либо оставила что-то гнить на кухонном столе. Надя подошла к двери и громко позвала: — Зинаида Петровна! Ни звука в ответ. Звонить в дверной звонок, а тем более стучать, было бесполезно. Старуха то ли и впрямь не слышала ни звонков, ни стуков, то ли делала вид, что не слышит. Во всяком случае, прежде ни достучаться, ни дозвониться к ней не удавалось, разве что сама она в тот же самый момент собиралась открыть дверь, направляясь в магазин или в аптеку. Надя подождала несколько секунд и крикнула прямо в дверную щель: — Зинаида Петровна! Молчание. Она подумала, что надо бы, наверное, зайти и разбудить соседку, а заодно и выбросить на мусорку то, что издавало такую чудовищную вонь — ног, конечно, жалко, но ведь иначе этот запах и за неделю не выветрится. Да, зайти, пожалуй, надо, только вот сначала неплохо бы занести пакет с продуктами домой и надеть вместо казавшихся ей чугунными туфлей мягкие домашние шлепанцы. Она отомкнула оба замка на внешней железной двери — спасибо благоверному и за это, хоть какая-то добрая память — и дважды повернула ключ в замочной скважине старенькой деревянной двери, ведшей в прихожую. |
