И вот, наконец – ведёрко полное. Я переложила всё в тазик, засыпая сахаром, а ты залезла в ягоды ложкой. Отправив ложку малины в рот, захрустела; я соблазнилась и сделала так же… А тебя соблазнили мои губы. Получился сахарно-малиновый поцелуй.

Варенье-пятиминутка попыхивало на плите. Я сняла розовую ароматную пену, подула и протянула тебе. Ты любила пенки с варенья и всегда просила их для тебя оставлять.

– Осторожно, горячая…

И снова поцелуй – карамельно-тёплый, пробирающий до самого сердца нежной до слёз сладостью.

Принесённые из дома простерилизованные банки стояли на столе рядком. Моя голова была как одна из них – пустая и звенела от боли. Но к чёрту, я не хотела тебе жаловаться. Такой хороший день нельзя портить нытьём.

От варенья, пузырившегося на плите, мне стало ещё жарче. Я разлила его по банкам, а ты сидела на диване, поглаживая ёжик на затылке.

– Утён, иди, помоги закатать, – позвала я. – У тебя сил побольше.

Твоё лицо напряжённо кривилось: налегая на закаточную машинку, ты закручивала банки. Я наблюдала за твоими лопатками и работой мышц спины, которые ходили ходуном.

Потом мы сидели в тени яблони, ели вишню и стреляли косточками. Листва колыхалась над нашими головами, а густой, горячий ветер совсем не охлаждал перегревшиеся тела.

– Завтра надо вишню пособирать, – подумала я вслух. – А то тоже засохнет на ветках. Компот вишнёвый люблю…

– По прогнозу завтра до плюс тридцати семи, – предупредила ты.

– А мы с утречка, пораньше. Тогда не так жарко.

В твоих глазах тревожно отражалось небо.

– Лёнь, ты бы не перенапрягалась… Тебе же на днях – в больницу.

– Да нормально всё.

Но больница – потом, а пока мы соревновались, кто дальше выстрелит косточкой. Твои ловкие пальцы запускали их метров на семь, а то и десять, а ухо ловило звук падения. Ты вышла чемпионом по всем параметрам – в том числе и по умению завалить меня на травку, в тенёк, и сделать там со мной такое, отчего яблоки на ветках покрылись румянцем смущения.

– Фу, тут муравейник, – проворчала я.

А твои губы покраснели от вишнёвого сока и стали кисловаты на вкус. С малиной было лучше. Слаще.Девять вечера. Оранжевые лучи солнца уже не обжигали: в них осталось только ласковое тепло, очень похожее на твоё. Пекло остыло, в воздухе была разлита нега и лень. Ванильные облака в светлом высоком небе и твоё дыхание, отдающее ягодной сладостью – чего мне ещё желать этим вечером? Твои пальцы переплелись с моими, ты щекотала мой живот вишенкой на черенке, а потом съела её. Вишенки-близняшки прохладно скользили по моей шее, а потом – по твоей. В голове от боли осталась только тупость и звон, да небольшая заложенность в ушах.

А ночью мне стало плохо. Не спасали даже твои объятия: у меня было такое чувство, будто я умираю.

– Давление опять, наверно, – расстроилась ты.

Тонометр остался дома, измерить давление было нечем, но я не сомневалась: оно зашкаливало. Голова болела до тошноты, слабость и дурнота не давали мне сделать и шага. Я лежала пластом до утра, а ты не смыкала глаз, то поднося мне стакан воды, то намачивая полотенце и кладя его мне на голову.

– Проклятая жара…

Утром мы поехали домой. На моём лице не было ни кровинки, а колени подгибались. Но ты не давала мне упасть, хотя голубая жилка на твоём стриженом виске колотилась в пулемётном ритме. Обычно из автобуса помогала тебе выйти я, но на сей раз нам пришлось поменяться ролями. Ты чуть-чуть споткнулась, и моё сердце похолодело, но… ничего. Всё было в порядке, ты уже протянула руки ко мне.

– Иди сюда, Лёнь… Осторожно.

Остаток дня мы просидели дома: какая уж тут вишня… А ночью разразилась гроза – наконец-то!.