Отец поднялся на чердак. Элли слышала, как скрипит приставная лестница. Может, он полез за конструкторами, за «Лего» Тома, его детской игрушечной фермой? И все пластиковые звери – лошади и овцы, стаи гусей и уток – скоро тоже выстроятся у двери.

– Кажется, он не на моей стороне, – пробормотала она.

– На твоей, детка. Конечно, на твоей.

Но это была неправда. Она теперь была запятнана. Она стала другой. Больше не была его любимой маленькой девочкой. Взгляд его изменился: теперь, когда он смотрел на нее, словно видел то, на что глядеть было невыносимо.

– Да и какая разница, кто на чьей стороне, – добавила ее мать. – Когда я там сидела, в полицейском участке, и слушала твой рассказ, мне хотелось двух вещей одновременно. Чтобы ты замолчала – ведь мне невыносимо было слышать ужасное о своем сыне. А еще чтобы ты говорила весь вечер – потому что я поняла, как больно тебе было держать все в себе.

Она подошла к окну, сдвинула цветочные горшки на подоконнике и задернула шторы. Элли успокоилась, услышав этот знакомый звук.

Но отец нарушил ее покой, спустившись вниз с сумкой для крикета. Он поставил ее на столик в коридоре, хотя крикетный сезон еще не начался и вполне можно было бы оставить сумку на чердаке. Мать села рядом с Элли, а отец подошел к бару с напитками. Не обращая на них внимания, он щедро плеснул себе виски и сделал один, два, три глотка, каждый раз полоща рот, прежде чем проглотить. Потом подошел к окну, раздвинул шторы и выглянул в темноту, словно ожидая чего-то. Журналистов? Фургон из телекомпании? Ему казалось, что все происходящее с ними просто невероятно, что это сенсация, какой в их семье еще не было. Его дочь перешла в лагерь противника. Стала анти-Паркером. Перестала быть частью команды.

– И сколько раз ты с этим парнем встречалась? Ну вот, опять. Элли сделала глубокий вдох:

– Да не так много.

– Где?

– Говорила же тебе – в разных местах. В основном гуляли.

Он обернулся и, прищурившись, взглянул на нее:

– А вчера ты тоже с ним была?

Она кивнула. Для нее теперь было важно говорить только правду, словно все то хорошее, что еще осталось в ее жизни, способно было исчезнуть, стоило ей соврать хоть раз.

– И где вы были? Ни за что не поверю, что ходили в кино.

– Мы ездили в дом на берегу. Он вытаращился на нее:

– Ты вломилась в бабушкин дом?

– Ключи же под горшком от цветов.

Он сделал шаг им навстречу и злобно взглянул на мать:

– Ты об этом знала?

– Да, Элли мне рассказала.

– И даже не подумала сообщить мне?

– На фоне всего остального эта деталь показалась мне незначительной.

– Незначительной? Ну, знаешь что, дорогая, если бы кто – то ограбил этот дом или поселился там незаконно, тебе бы это уже не показалось таким незначительным! – Он с грохотом поставил пустой стакан на кофейный столик и повернулся к Элли: – Какого черта вы там делали так долго?

Мать сжала ее руку, видимо намекая, что не время повторять разговор, состоявшийся у них в кафе после выхода из участка.

– Картошку жарили.

– В камине? Господи, дурочка, да ты могла спалить дом!

– Но не спалила же, – вступилась за нее мать. – Так что теперь распинаться? И я уверена, что ее друг вовсе не собирается ограбить дом.

– Ее друг? Да ты в своем уме?

Ее мать печально покачала головой:

– То же самое могу спросить и у тебя.