– Я бы с удовольствием встретилась с папиной подругой, – сказала я Вайолет, узнав, что та женщина отвезла ее в школу. Была пятница, и я забирала дочь на выходные.

– Может, она не хочет с тобой встречаться.

– Возможно.

Вайолет пристегнулась и нетерпеливо взглянула на замок зажигания, давая понять, чтобы я скорее заводила машину. Чем быстрее приедем, тем меньше ей придется сидеть близко ко мне. Я посмотрела на нее в зеркало заднего вида. Ее лицо изменилось: теперь на нем читалась жалость, уж не знаю, искренняя или нет. Понизив голос, словно доверяя ключ к неведомой мне загадке, Вайолет произнесла:

– Есть причина, по которой папа не хочет, чтобы вы встречались. – Она отвернулась и стала смотреть в окно на знакомые бурые тротуары и многоквартирные дома семидесятых годов постройки. Вечером мы едва перекинулись парой слов.

В общем, ты не оставил мне выбора.

Вайолет обмолвилась, что в следующую среду вы с ней идете на балет – вдвоем, так как по средам та женщина ходит на какое-то мероприятие, которое всегда начинается в одно и то же время. Я нашла в Интернете афишу – начало в семь вечера. До спектакля вы с Вайолет договорились поесть пиццу.

Мне было известно, где ты живешь. Я взяла такси и попросила высадить за пару кварталов. Было уже полседьмого, начиналась пробка. Водитель пристально посмотрел на меня в зеркало заднего вида, словно почувствовал мое волнение. Я оставила щедрые чаевые, не желая дожидаться, пока он наскребет сдачу. Выйдя из машины, я натянула капюшон, закрыв бо́льшую часть лица. Добравшись до твоего дома, я прислонилась к кирпичной стене, сняла перчатки, достала из кармана телефон. У меня не было плана; с телефоном я выглядела занятой, увлеченной чтением сообщений, как многие прохожие.

Краем глаза я наблюдала за входной дверью – с наступлением темноты стало хорошо видно, что происходит в фойе. Из дома вышли несколько женщин; слишком пожилая, слишком толстая, слишком много собак. А потом появилась молодая женщина в дутом пуховике. Улыбнулась консьержу, поправила сумочку, достала перчатки с леопардовым принтом. Кудрявые каштановые волосы переброшены через плечо, в тусклом свете фонаря блеснула бриллиантовая сережка. Стемнело, наступил промозглый вечер. Я догадалась – это она, и на свой страх и риск двинулась за ней.

Держаться поблизости оказалось нетрудно: в замшевых сапогах на низком толстом каблуке женщина шла медленнее других прохожих. Чувствовалось, что она не местная: нажимала кнопку на каждом перекрестке, хотя все знают – это бесполезно. Мне казалось, я буду нервничать из-за того, что занимаюсь таким скользким делом, но преследовать ее было как идти за ребенком, едва научившимся ходить. Перед светофором она позвонила по телефону (я в это время стояла в паре метров), прибавила шаг, чтобы успеть на зеленый, а через полквартала вошла в хорошо мне знакомый книжный магазинчик с резными стеллажами и люстрами из матового стекла.

Я дважды перечитала табличку на двери – по средам магазин закрывался в шесть (у меня даже осталось смутное воспоминание об этом), – тем не менее внутри горел свет. В стеклах отражался свет уличных фонарей. Я подошла к витрине вплотную. Там собралось сорок или пятьдесят человек, все женщины. Пуховики и куртки брошены на скамейке, на столе – вино и башня из кексов, любезно предоставленных соседней пекарней. Вроде бы контроля на входе незаметно – не спрашивают ни имен, ни билетов.