— Это уже начало успокаивать, — сказал Икарон, закрыв глаза и вздохнув.

— На закате мы снова очистим рану и дадим ещё снадобья.

— Спасибо, Адапис, — ответил Икарон.

— И что важнее всего, тебе нужен отдых. Ты и твоя колония — вы можете оставаться здесь столько, сколько захотите.

Проведя много дней лицом к лицу со своими страхами, Сумрак почувствовал трепет облегчения и благодарности.

Папа быстро заснул. Обычно он никогда не спал днём, и Сумрак понял, насколько сильно он утомлялся и болел в последние дни, заставляя себя двигаться вперёд.

— Давай, поохотимся, — предложила Сильфида.

Сумрак был голоден, но ощущал странную нервозность, покидая Папу. Всю свою жизнь он полагал, что заботливые глаза отца всегда будут приглядывать за ним, чтобы убедиться, что ему ничего не угрожает — и колонии тоже. Но сейчас эти глаза были закрыты, и он выглядел таким уязвимым, что Сумрак чувствовал, что должен был приглядывать за ним.

— Он останется здесь же, когда мы вернемся, — сказала Сильфида. — Идём же.

Сумрак сказал себе, что совершает глупый поступок, но неохотно последовал за ней.

Охота была превосходной. Во всяком случае, насекомых было даже больше, чем на острове, и не требовалось особых усилий, чтобы их поймать. Казалось, что у здешних козявок было мало опыта встреч с воздушными хищниками.

Конечно, бегущие-по-деревьям явно не питались ими, предпочитая плоды и семена, которые росли на деревьях, а особенно — личинок и корни, которые они выкапывали из земли своими ловкими руками. Похоже, они действительно обладали большими знаниями обо всех растениях в своём лесу, и Сумрак видел, как они смешивают их и пережёвывают в пасту, прежде чем съесть. Он даже слегка побаивался их. Только представить себе — как знать всё это; только представить себе, что можно что-то делать собственными руками.

Он взглянул на Сильфиду. Было так хорошо, когда она парила рядом. Он тосковал без неё.

— Почему ты так долго сторонилась меня? — спросил он её, когда они лезли вверх по стволу.

— Не знаю, — она промолчала. — Я сердилась на Папу за то, что он не разрешил нам остаться с Гирокусом. А потом мне было так тяжело видеть его таким слабым и слабеющим всё больше и больше. Я не хотела этого видеть. Я боялась, что он собирался умирать.

Когти её задних лап царапнули по коре, и Сумрак понял, что она дрожит. Он поднялся к ней и прижался мордой к её щеке и плечу.

— Теперь всё в порядке, — сказал он. — Они его подлечат.

Её голос был таким тихим, что он едва мог расслышать:

— Хочу, чтобы Мама вернулась.

Это были всего лишь четыре слова, но они тоже заставили Сумрака заплакать. Он прикладывал все усилия для того, чтобы держать под замком свои мысли о ней, потому что они лишь причиняли ему боль — самую настоящую физическую боль в его теле, напоминая о том, что он никогда больше не сядет у неё под боком.

— Я их ненавижу, — яростным голосом сказала Сильфида, — этих фелид. Они отняли у нас всё.

— Мы найдём новый дом, — ответил Сумрак.

— Я не хочу себе другой дом, — сказала она, — я хочу вернуть наш старый.

— Однажды так и будет.

— Я хочу, чтобы всё снова было, как раньше.

— Я тоже.

Он привык к тому, что она открыто выражает гнев, но не свою неприкрытую печаль, и это вызвало у него сильнейшее желание исправить порядок вещей — и столь же сильнейшее расстройство из-за того, что он был не в силах этого сделать.