— Не всем же быть такими, как ты, — отозвалась Мадленка и, ослепительно улыбнувшись, добавила: — К счастью.

Улыбка Анджелики погасла. Вошел князь Август. С расцарапанной щекой, взъерошенный, он походил на нашкодившего мальчишку. На литвинку он не обратил внимания.

— Пошли, — коротко бросил он Мадленке. Мадленка двинулась к двери, но тут Анджелика

метнулась к Августа и схватила его за руку.

— Август… — тревожно шепнула она.

— Что? — спросил он с удивлением.

— Стереги ее крепко! — с деланным придыханием прошептала Анджелика. Но глаза ее смеялись.

К великому облегчению Мадленки, ее повели не вниз, где располагались владения ушедшего в мир иной Адама, а в боковые покои. В одной комнатке стояла кровать с балдахином, поддержанным витыми столбиками, в другой был стол, стулья и несколько сундуков. На стене висел искусно вытканный гобелен фламандской работы, изображавший охоту на кабана.

— Можешь располагаться, — все так же отрывисто бросил Август.

Мадленка, поколебавшись, положила на стол узелок, где было платье и четки, и села напротив гобелена, с преувеличенным вниманием разглядывая его. Двое стражей остановились в дверях, и Август сделал им знак выйти. Сам он расхаживал по комнате взад-вперед, и это мельтешение раздражало Мадленку. Она хотела, чтобы он ушел и она могла остаться наедине со своей печалью.

— Ты и впрямь Магдалена Соболевская? — спросил Август, остановившись возле нее и глядя на нее в упор.

— А ты что, не видел? — мрачно спросила Мадленка, тяжело переживавшая свой недавний позор.

— Скажи мне: это ты убила мою мать? — Нет.

Август снова заметался.

— Но тогда кто?! — крикнул он. — Кто?

— Может быть, у нее были враги? — предположила Мадленка.

— У нее? Нет! Это было благороднейшее создание на свете!

Мадленка вспомнила, какими словами покойную княгиню честил фон Ансбах, но благоразумно воздержалась от возражений.

— Да и глупо с моей стороны верить тебе, — заключил Август неожиданно. — Прощай!

В сущности, все начиналось не так уж плохо. У Мадленки были свои покои, к ней приставили служанку — боязливую девушку, которая общалась с госпожой с явной неохотой; Мадленка заключила из этого, что, должно быть, среди обитателей замка она слывет чудовищем. Такое предположение немало ее позабавило.

Когда наутро ей принесли пищу, она потребовала, чтобы ту проверяли. Поднялся невероятный шум, дело дошло даже до епископа Флориана, но когда он начал увещевать ее, Мадленка придвинула к нему тарелки и предложила отведать из них первым, раз он ничего не боится.

Епископ почему-то делать этого не стал. Он удалился и вскоре прислал своего человека, который отныне стал проверять все кушанья, подаваемые Мадленке; таким образом, с этой стороны она могла считать себя более или менее в безопасности.

Хотя при ней практически неотлучно находилась стража, никто не воспрещал ей выходить во двор гулять или посещать службу в церкви. Мадленке приходилось нелегко: стоило ей появиться где-то, и сразу же начинались перешептывания, десятки глаз беззастенчиво разглядывали ее; бывали случаи, когда ей кричали: «Убийца!»

Она старалась держаться непринужденно, но внимание, объектом которого она была, угнетало ее. Обрадовалась она только встрече с отцом — он сообщил, что попытается пожаловаться королю на произвол князя, но вид у пана Соболевского был унылый, и Мадленка засомневалась, выйдет ли толк из его замысла. Крестоносец сказал ей, что она ни на кого не должна полагаться, и ему она верила. Какое, в конце концов, дело великому королю до переживаний его скромной подданной?

«Если мне станет совсем невмоготу, — думала она, — я покончу с собой».