|
Появление ручного горностая испугало ее; она была убеждена, что литвинка, эта пакостница, находится где-то поблизости и, стало быть, ни сама она, ни синеглазый не могут считать себя в безопасности. Мадленка метнулась за дверь, но во второй комнате никого не оказалось. Она отважилась даже выглянуть в коридор. Там должны были находиться двое стражей, но их почему-то на месте не оказалось, и Мадленка решила, что Филибер, скорее всего, отвлек их ударом по голове и уволок в укромное место. Закрыв за собой обе двери, Мадленка вернулась в спальню и только тут обратила внимание на то, что горностай ведет себя как-то странно. В самом деле, с чего бы это он, который раньше никому не давался в руки, стал прыгать на плечо незнакомцу? Более того, треклятый зверь ворковал и мурлыкал, как кошка, крутился, распушив хвост, и терся боками о щеку Боэмунда, который переносил все эти нежности с плохо скрытым раздражением.
Ужас и отчаяние охватили Мадленку, когда внезапная догадка, словно вспышка молнии, мелькнула в ее мозгу и заставила по-иному взглянуть на некоторые события и факты. Боэмунд отлично говорил по-литовски, так что даже урожденный литвин принял его за своего; он находился в плену в Литве, Анджелика была из Литвы, и зверька ей подарил «друг», имени которого она не называла. Все сходилось, если синеглазый был именно этим другом, но для Мадленки все сходилось чрезвычайно плохо. Она попятилась и на всякий случай сжала рукоятку кинжала, который прятала в складках одежды. Крестоносец, похоже, не заметил этого. — Вот чертово животное, — проворчал он, за шкирку отдирая отчаянно цепляющегося за него горностая и опуская его на кровать. — Ты готова? — Нет. Тон, каким это было сказано, заставил крестоносца взглянуть на нее. Мадленка была бледна, ее глаза сверкали. — Так чего ты ждешь? — Ничего. Я не пойду с тобой. — Как это прикажешь понимать? — Так. — Да что на тебя нашло? — вскричал разъяренный рыцарь, ненавидевший всякое противодействие своей воле. — Просто любопытно, — вкрадчиво сказала Мадленка. — Это, случаем, не она прозвала тебя Ольгердом, а? Голос рыцаря, когда он заговорил, звучал более хрипло и глухо, чем обычно. — О ком ты говоришь? — О несравненной панне Анджелике из Литвы. Ты ее знаешь. — Не знаю такой. — Знаешь, еще как знаешь! Ведь это ты подарил ей ручного зверька, тогда еще, когда был в Литве в плену. Что, не помнишь уже ничего? Память совсем отшибло? А вот он, — — Мадленка острием кинжала указала на горностая, вставшего на задние лапы и недовольно поглядывающего на крестоносца, — тебя прекрасно помнит. Недаром он даже прибежал сюда, хоть и терпеть меня не может! — Хорошо, — сказал синеглазый с вызовом, — ты права. Я знаю женщину, о которой ты говоришь. Ну и что это меняет? — Все, — коротко сказала Мадленка, отступая за кровать. — Все меняет. Четки настоятельницы были на ее служанке, и я не сумасшедшая, нет, не сумасшедшая. Я узнала их, это были именно четки матери Евлалии, а не браслет и не бусы, которые мне показали. Ты предатель, рыцарь. — Я не… — начал синеглазый с неописуемым бешенством на красивом лице, отчего оно делалось еще более красивым. — Предатель и лжец, лжец и предатель, — нараспев проговорила Мадленка, в такт словам взмахивая рукой с клинком. — Мне давно следовало понять, что вы в сговоре. Скажи, это ведь от нее была та записка, которую принес литовский посланец в Мальборк? А? От нее ведь, да? Никто не мог понять, что в ней сказано, а как только ты ее прочитал, посланец вырвал ее у тебя и уничтожил. |
