Киприан посерьезнел и вгляделся в нее.

Зачем? Думаешь, я мог его удержать? Он не из тех, кто позволит другим навязывать свою волю, и мне казалось, тебе это должно быть хорошо известно.

— Но зачем, зачем он это сделал? — застонала Мадленка, вцепившись в отчаянии в свои волосы и измяв красивую сетку. — Ведь его же убьют! О, боже мой!

Киприан прикусил верхнюю губу.

— Я давно его лечу, — сказал он коротко.

— Так ты знаешь?.. — жалобно спросила Мадленка.

— Да. Он обречен и знает это. Бог запрещает лишать себя жизни самочинно, и брат Боэмунд, я знаю, искал смерти на поле боя, когда понял, что нет такой силы в мире, которая исцелит его. — Киприан слабо улыбнулся. — Он говорил мне, что хочет умереть как рыцарь и человек, а не околеть в струпьях, как собака. — Мадленка всхлипнула, — Но он слишком хороший воин, и никто не мог его победить. Поэтому, когда он узнал от Ансбаха, что твой боец подкуплен, и сказал, что отправится сюда, я не стал отговаривать его.

Мадленка шмыгнула носом. Разумеется, синеглазый думал прежде всего о себе, а не о ней. Или о ней тоже? Она ничего не могла понять.

— Они его казнят? — спросила она обреченно. Только это было важно для нее в настоящий момент. Киприан нахмурился.

— Не знаю, панна Магдалена. Скорее всего да. Слишком много за ним разных дел, и не только Белый замок.

— Они будут пытать его? Будут мучить?

— Вероятно.

— О, боже мой!

Мадленке захотелось взять меч и сокрушить этот мир, порубать его в куски. Такое желание совершенно не приличествовало женщине, а особенно — молодой девушке, чьими свойствами должны быть терпение, покорность и благочестие. Мадленка сделала рукой резкое движение, словно рассекая клинком воздух. Киприан сочувственно смотрел на нее, и за одно это она готова была возненавидеть его. Никакие утешения не могли ей помочь.

— Скорее всего, — добавил хронист, подумав, -поскольку он все-таки сдался, они не станут медлить с казнью. Устроят подобие суда — и конец.

— А Филибер? в запальчивости спросила Мадленка. — Он что, будет сидеть сложа руки и ждать…

— Великий комтур услал Филибера в Ливонию, — коротко ответил Киприан, — по просьбе самого Боэмунда. Он не хотел, чтобы ему могли помешать. Ты права: Филибер никогда бы не отпустил его одного.

Мадленка в отчаянии ударила себя ладонью по лбу.

— Значит, ничего нельзя сделать? Совсем ничего?

— Послушай, Магдалена… — По тону Киприана было заметно, что он устал объяснять ей очевидные вещи. — Ты ни в чем не виновата. Это жертва брата Боэмунда, а не твоя. Я говорил тебе: он не тот человек, что будет сидеть сложа руки и ждать, пока не разложится заживо. Он сам выбрал свой конец, добровольно, и тебе уже не спасти его. Понимаешь?

Мадленка стиснула пальцами виски. Спасти! Боже мой, что бы она ни сделала, чтобы и в самом деле спасти его!

— Значит, только смерть избавит его от проказы? Так, по-твоему, брат Киприан?

Она хотела спросить: «А как же я?», но удержалась, поняв всю бессмысленность этого вопроса.

— Сколько он мог бы прожить еще? Ты можешь сказать мне?

— Пути господни неисповедимы, — осторожно сказал хронист. — Может быть, пять лет, или семь, или более — кто знает? Иерусалимский король Бодуэн, четвертый этого имени, с детства страдал от этого ужасного недуга и умер двадцати четырех лет от роду. Брату фон Мейссену уже 29, но он заболел не так давно, после возвращения из литовского плена.