Крестоносца допрашивали епископ, Август и князь Доминик, при этом присутствовал королевский представитель пан Кондрат. Анджелика заперлась у себя в покоях, ибо у нее ужасно разболелась голова. Придворные князя шепчутся, что пленнику несдобровать. Воевода Лисневский, чья сестра была убита в Белом замке, так и вовсе требует сжечь рыцаря живьем, но сторонников у него мало.

Дамы, прежде ненавидевшие крестоносца, теперь взирают на него более благосклонно, ибо тот, кто прежде представлялся им чудовищем, оказался на поверку белокурым красавцем с фиалковыми глазами, и некоторые не прочь даже оставить ему жизнь, при условии, однако, что он не покинет замка. Про то, что он болен проказой, похоже, еще не было известно. Рассказывая, Дезидерий явно воодушевился.

— Вообще похоже, что дело деликатное, — шептал он, одним глазом тревожно посверкивая в сторону дверей, не подслушивает ли их кто. — Если бы его взяли в бою и приволокли силком, а то он сам сдался, добровольно, и казнить его — сраму не оберешься. Отпустить его нельзя, больно много он крови польской пролил, и что с ним делать — непонятно. Епископ Флориан пытался разговорить его, а в ответ слышал только поносные речи. Ничего они от него добиться не могут.

Дознание и впрямь не слишком продвинулось. Крестоносец твердо держался своей версии: он убил настоятельницу, он убил княгиню Гизелу и лже-Мадленку. Его заставили принести клятву на библии — он совершенно спокойно поклялся, что говорит правду, изменив, впрочем, несколько слов в формулировке, которых никто не заметил.

Когда его попытались уличить во лжи, он лениво напомнил своим судьям, как был подкуплен боец Мадленки, и добавил, что не таким убогим подлецам обвинять его в чем бы то ни было. Доминик заявил, что подкупа не было; крестоносец сослался на предсмертное признание Франтишека. На все намеки о Мадленке он отвечал молчанием.

Когда Август в бешенстве спросил, как же это могло быть, что она не узнала его в одежде прокаженного, он ответил, что она видела его один-единственный раз в жизни, всего в крови, и не обязательно должна была признать его в рубище.

Пан Кондрат осведомился, как быть с четками, которые Мадленка видела у служанки и которые он предъявил Августу; на них оказалась именно та выщербинка, о которой она упоминала.

На это крестоносец ответил, что ничего такого не знает и что она, скорее всего, что-то перепутала, а четки все время были у него, и ни к какой служанке они попасть не могли. Епископ.Флориан, уставший допрашивать крестоносца, предложил применить пытку, чтобы разговорить этого упрямца и узнать, зачем он явился сюда и зачем, собственно, вступился за Мадленку Соболевскую, которая всем уже как кость в горле. Пан Кондрат, задумчиво поглаживающий бородку, хотел вмешаться и напомнить, что негоже пытать рыцаря и дворянина, но синеглазый его опередил.

— Хорошо, — холодно сказал он, — пусть меня пытают, но только пусть это делает сам князь Август Яворский.

И, слегка повернув голову, в упор поглядел на юношу. Наступила тишина. Август сглотнул и первым опустил глаза. Он ненавидел себя за слабость, но ничего не мог поделать. Этот человек, даже без доспехов, без оружия, без друзей, готовых поддержать его, все равно был сильнее его.

Он сидел на табурете в центре залы, выставив одну ногу вперед, а другую подобрав под себя, и солнце, лившееся в окна, окружало его голову золотым ореолом. На нем были темные штаны, заправленные в высокие щегольские сапоги со шпорами, белая рубашка, открывавшая шею, и бархатное полукафтанье голубого цвета, расшитое причудливым рисунком. Руки Боэмунд сложил на груди и слегка раскачивался на табуретке, с подчеркнутым презрением косясь на присутствующих.

Он выглядел и держал себя, как принц, а они -как горстка жалких холопов, и Август сомневался, есть ли что-то на свете, способное умерить вызов, написанный на лице его врага.