— Вы поплатитесь за то, что убили благородного фон Мейссена и других братьев! — вопил фон Ансбах. — Вам это дорого обойдется! И за удержание брата Филибера де Ланже вы тоже заплатите!

«Ага, значит, синеглазый все-таки умер от ран, — соображала Мадленка. — Но перед смертью успел рассказать им, кто на него напал — ведь они точно знают, что это был именно Август».

— А мы обвиняем вас в том, что вы злодейски умертвили настоятельницу монастыря святой Клары, мать Евлалию! — крикнул в ответ князь Доминик. — Вам придется держать ответ перед королем за это!

— Да? — заорал немец, очевидно, совершенно выведенный из себя упоминанием о короле Владиславе, иначе Ягайло, бывшем литовском язычнике и умнейшем политике, которого крестоносцы люто ненавидели. — А за то, что твоя мать была грязная шлюха, мне тоже придется держать ответ? А? Шлюхин сын! Незаконнорожденный ублюдок!

Крестоносцы разразились дружным хохотом. Пальцы князя Диковского, державшие узду, почти побелели.

— Не смей оскорблять память княгини, ты, немецкая нечисть! — крикнул он, не сдержавшись.

Рыцари ответили новым взрывом смеха.

— Прошу вас! — надрывался ксендз Домбровский. — Мы же все-таки христиане!

Но никто не внял его призыву, и вскоре ругательства с обеих сторон уже потоком полились через его голову — ибо ксендз, чья лошадь заупрямилась, намертво застрял как раз посередине между отрядом крестоносцев и дружиной князя.

Поляки кричали, что все крестоносцы — содомиты, дьяволопоклонники, развратники, каких мало подлупой, тупицы, варвары и мерзавцы, которым самое место на виселице или на колу.

Впрочем, что бы они ни твердили, им все равно было далеко до меднорожего фон Ансбаха с его зычной глоткой, который к тому же знал почти всех присутствующих врагов поименно и о каждом сообщал что-нибудь чрезвычайно оскорбительное и неуместное. Так, он обозвал князя Августа трусом, сопляком, бестолочью и маменькиным сынком, присовокупив к оному, что его мать, княгиня Гизела, не чает, как бы ей поскорее избавиться от своего вдовьего состояния и выскочить за какого-нибудь смазливого юнца. Пану с лошадиным лицом, тому самому, который выклянчивал у Мадленки кинжал фон Мейссена, рыцарь заявил, что жена вышеупомянутого пана, госпожа Ядвига, больна нехорошей болезнью, которую получила в дар от одного монаха, а может, даже от дюжины, ибо пани Ядвига в своей набожности превзошла все мыслимые пределы и муж ее, наверное, уже устал стукаться рогами обо все встречные препятствия.

Петра из Познани неугомонный рыцарь обозвал возвысившимся холуем, предателем, плевком сатаны и уродом, которого больше всего красит его шрам, после чего клятвенно пообещал помочиться на его труп, когда тот околеет.

Меньше всех досталось ксендзу Домбровскому — ему крестоносец посулил гореть в заднице у дьявола до скончания веков. По части ругани фон Ансбаху воистину не было равных; на каждое оскорбление противоположной стороны он придумывал по десять новых, которые совершенно затмевали польское красноречие, и его товарищи вторили ему радостным хохотом, от которого с окрестных деревьев в испуге снимались птицы.

Всем присутствующим вообще без различения пола и звания фон Ансбах пожелал поскорее оказаться в аду, ибо там их уже заждались, и выразил надежду, что сам препроводит их туда. Он проклял их родителей, ничтожных во всех отношениях, которые умудрились произвести на свет столь жалких недоумков, и родителей родителей, которые, по его словам, были еще хуже.

Более того, он замахнулся даже на потомство аж до десятого колена, огорошив поляков заявлением, что их дети будут хилые, убогие, рогатые и дружно презираемые всем христианским миром, что по тогдашним меркам было едва ли не худшим из всех возможных оскорблений.