Более того, он замахнулся даже на потомство аж до десятого колена, огорошив поляков заявлением, что их дети будут хилые, убогие, рогатые и дружно презираемые всем христианским миром, что по тогдашним меркам было едва ли не худшим из всех возможных оскорблений. Не успокоившись, однако, на достигнутом, он дошел до того, что пообещал осчастливить жен польских шляхтичей и их дочерей, которые в своей распущенности наверняка только и мечтают об этом.

— А теперь, — заорал он, — попробуйте напасть на нас, и тех из вас, кто останется в живых после этого, я с превеликим удовольствием повешу на их собственных кишках!

Князь Доминик колебался. После всего, что было сказано, бой казался неизбежным; но крестоносцев было больше, и если бы он потерпел от них поражение на собственной земле, это покрыло бы его несмываемым позором. Отступление тоже было позором, но меньшим. Князь оглянулся на верного Петра, ища у него поддержки.

— Их много, и они разъярены, — — тихо сказал Петр. — Мы не сможем биться с ними. Надо вернуться в замок и отписать королю обо всем, что случилось.

Князь кивнул и обернулся к фон Ансбаху.

— Мы еще встретимся! — крикнул он немцу и, развернув лошадь, поскакал обратно.

— Скатертью дорога! — крикнул фон Ансбах и замысловато выбранился по-немецки.

За князем двинулась вся польская дружина, немало удрученная происшедшим, а последним скакал ксендз Домбровский, конь которого так и норовил сбросить его с седла.

Глава шестнадцатая,

в которой Мадленка расставляет силки

Отряд князя Доминика вернулся в замок, куда еще раньше успели добраться повозки со скорбным грузом. Тела — вернее то, что от них оставалось — отнесли в часовню, в которую вскоре явился епископ Флориан. Князь Диковский подробно доложил ему о столкновении с крестоносцами.

— Ну что ж, — заключил он, — и теперь мы должны не верить ей?

«Она» была, конечно, Магдалена Соболевская, стоявшая всего в нескольких шагах с потерянным выражением лица. Тут же вертелся и юркий «Михал Краковский», не отстававший от потерпевшей ни на шаг. Еще во дворе он первым бросился к ней и помог сойти с лошади, за что был удостоен рассеянно-благодарного взгляда, и беспрепятственно проследовал за самозванкой в часовню.

От него не укрылось ни жалкое состояние молодой женщины, ни то, что она все время оглядывалась, словно ища кого-то, кто должен был научить ее, как вести себя дальше. Впрочем, только «Михал» знал истинную подоплеку этих взглядов, прочие же объясняли волнение панны Магдалены потрясением, которое ей довелось испытать.

— Да, — тихо сказал епископ, — теперь мы не можем не верить.

Он смотрел на голову матери Евлалии, и Мадленке — настоящей, рыжей Мадленке — почудилось, что он вот-вот расплачется.

— Это мать Евлалия, — тяжело промолвил епископ Флориан. Он подошел к телу Михала Соболевского. — Этого юношу я не знаю. Кто он?

Лжесестра порывалась что-то сказать, но голос изменил ей. Она закатила глаза и упала в обморок.

«Ловко, ничего не скажешь, — кипела настоящая Мадленка, наблюдая этот трагический фарс. — Ясное дело, если даже она и знает Михала, то остальных ей нипочем не опознать».

Тем не менее она помогла донести бесчувственную самозванку до покоев княгини Гизелы. Княгиня — сухая, ничем не напоминающая своего красивого сводного брата женщина средних лет с пальцами, густо унизанными драгоценными перстнями, — сама вышла к ним навстречу и помогла уложить «бедную барышню» в постель. Мадленке страсть как хотелось остаться и понаблюдать, что будет дальше, но ее ждало разочарование: княгиня заявила ей, что мальчикам здесь не место, и выгнала настырного «Михала Краковского» из покоев.