Они остановились перед железной, выкрашенной грязноватой белой краской дверью с черным крестом и надписью по латыни, словно это был вход в могильный склеп. Палач отстегнул с ремня связку ключей, и их бренчание, их зловещее позвякивание снова вернуло Фрэнка в неумолимое «здесь и сейчас». Когда дверь с леденящим душу скрежетом раскрылась и Фрэнк увидел узкое подобное вертикально поставленному гробу пространство то душа его словно бы вздыбилась от ужаса, охватившего ее, и только его дух, источник мужского хладнокровия и независимости, верности себе и в жизни и в смерти, удерживал се словно бы под уздцы, не давая карете тела опрокинуться на холодный пол. Фиолетовая лампа слегка потускнела, а потом загорелась еще ярче, как будто подтверждая готовность карцера принять в свое прокрустово ложе очередную, обреченную на болезненную казнь, жертву. Чем-то эта камера и на самом деле напоминала операционную, быть может, даже своей пугающей, какой-то стерильной пустотой. «Лифт, — почему-то пронеслось в голове у Леоне. — Лифт, опускающий, как в крематории». Тяжелое теплое дыхание коснулось его уха, винный блевотный запах неприятно ударил в нос, Палач приблизил к нему зловонный рот и зашептал:

— Я так тебя люблю, Леоне. У тебя такой независимый вид. Ты идеал мужчины, Леоне…

Фрэнк обернулся, отшатываясь. Полупьяные гноящиеся глаза Палача показались ему безумными.

— Я тебя очень люблюу очень-очень. Потом, когда мы будем выносить отсюда твое полуживое-полумертвое тело, я вырежу бритвой знаки своей любви у тебя на спине.

Леоне дернулся. Подручный, крепко держа его за запястье, захохотал.

— Когда сегодня били прутами машину, — продолжал Палач, цедя яд своей отравленной гноящейся нежности, — я представил на ее месте тебя, Фрэнк, а себя на месте Грейвса.

— Отлично, отлично, мой мальчик, — сказал, неожиданно появляясь из-за угла Драмгул, он потрепал Палача по плечу. — Мне все больше нравятся твои литературно-театральные успехи.

Палач довольно засмеялся. Фрэнк вдруг подумал, что все это, скорее всего, заранее придуманный Драмгулом текст.

— Я пришел пожелать тебе спокойной ночи, Леоне, — сказал Драмгул. — Твоя ночь продлится долго, и за это время ты успеешь увидеть много снов. Прекрасных, возвышенных, величественных снов. Я тоже буду иногда посещать тебя в твоих снах. Но ты будешь думать обо мне и наяву, ты будешь вспоминать меня и сердце твое будет наполняться ненавистью и злобой, и, бессильный, ты будешь сам себя разрушать изнутри. День за днем силы будут оставлять тебя, и ты будешь думать о смерти, как об избавлении. Но знай, я всегда готов прийти тебе на помощь. Я готов сменить гнев на милость, стоит тебе лишь захотеть. Ты знаешь, что речь идет всего-навсего о невинных моих желаниях, ведь подчас я испытываю к тебе почти отеческие чувства. А какой отец не хочет, чтобы сын иногда почитал ему вслух, подал полотенце или чашку чая? И если твоя гордыня наконец смирится перед реальным положением вещей, кто знает, быть может, я не только выпущу тебя из карцера, но и буду ходатайствовать в высших инстанциях, чтобы тебя выпустили из тюрьмы даже раньше за примерное поведение.

Все это Драмгул выговаривал возвышенным и одновременно издевательски завывающим тоном.

— Пошел ты в жопу, — тихо сказал ему Фрэнк.

Обжигающий удар резиновой дубинки по шее и толчок в спину были ответом на его слова. Он выставил руки вперед, чтобы не удариться о холодную белую стену. С грохотом захлопнулась за его спиной железная дверь. Замкнутое стерильное пространство словно бы охватило Фрэнка, начиная незримо высасывать из его существа жизнь. Вокруг были только стены. «Как же я буду здесь спать? — с ужасом подумал Фрэнк. — Ведь здесь же даже невозможно вытянуть ноги».