Здесь, правда, я слегка покривил душой. По домам я не ходил, это ко мне на опорный пришел гражданин, сообщивший, что в соседней квартире уже неделю живет некий гражданин Гавриков, да еще и без прописки. Фамилия показалась знакомой, поднял ориентировки, показал бдительному жильцу. А ведь и точно, живет ранее судимый, объявленный в розыск. А связаться с уголовным розыском и задержать Гаврикова – это дело пары часов. Ну да суть-то не в этом, а в том, что коли подали в розыск, то обязательно отыщут. Может, не сразу, а через месяц, через год. Вот если в тайгу податься или за границу сбежать, то тут уж да, не найдут.

Следователь прокуратуры слегка поскучнел. Не знаю, чего он хотел от меня добиться. Признания, что я угрожал подозреваемому? Спрашивается: а зачем? Чтобы помимо уголовного дела по статье 108 УК, направленного в суд, отправить на имя начальника горотдела «телегу» о нарушении социалистической законности? В принципе, вполне возможно. Да не вполне, а так оно и есть. У нас своя работа, у прокуратуры своя. Если имеется нарушение законности, то это нужно пресечь. И я Кожевникова в том не виню.

– Петр Семенович, – сказал я, – если вы примете решение о проведении очной ставки между мной и гражданином Бурмагиным, то я с огромным удовольствием его прошу: о какой такой смерти я ему говорил? Угрожал ли я ему убийством? Вот вы тогда и проверите, шла ли речь о банальной мести или же я предлагал ему явиться с повинной.

Я ожидал фразы, дескать, «я сам решаю, какие процессуальные действия мне проводить», потому что следователи прокуратуры не любят, если их учат, тем более такая мелкая сошка, как младший лейтенант милиции, но не дождался. Да и не учил я юриста первого класса, а только высказал предположение.

Кожевников просто вытащил протокол из машинки и придвинул мне:

– Прочитайте и распишитесь. Если есть какие-то вопросы, скажите.

Разумеется, я все прочитаю. А вот когда стану уверен, что мои слова вписаны правильно, что никакой отсебятины следователь прокуратуры не внес (да-да, я ему верю, но читать буду внимательно), тогда и распишусь. И напишу, что с моих слов записано верно, мною прочитано. И между текстом и своей подписью поставлю «зет» с поперечиной. Тоже, разумеется, верю, что в пустое пространство следователь ничего не впечатает, но порядок – он порядок и есть. А если Петр Семенович соберется провести очную ставку, то что ж, я готов. Еще разочек посмотрю в глаза гражданина Бурмагина, а по поводу своих прежних слов о его скорой смерти только вздохну и скажу, что человек смертен, но это полбеды: плохо, что он иногда внезапно смертен.

И это не я сказал, а Мастер устами Воланда. А если Бурмагин не читал Михаила Афанасьевича, так это не моя печаль, а его горе.

Глава четырнадцатая

Участковый на службе

Находиться на больничном, ходить на перевязки уже порядком осточертело. Врачи решили, что на медкомиссию в Вологду ехать не нужно, потому что все и так зажило. Может, если бы я сильно просился, то отправили бы, но я помнил, что в той жизни меня признали «годным к несению службы». Так чего ерундой маяться и тратить время? В прошлый раз целый день по врачам ходил, ну его на фиг.

Да, а почему в прошлый раз я ездил на ОВВК (областную военно-врачебную комиссию), а сейчас нет? Точно помню, что сам не просился. Вот очередная неувязка этой реальности и той.

Съездить в гости к родителям я так и не отважился. Как бы бок еще не в порядке, да и вообще… Написал им письмо, излагая, что «у меня все хорошо, служба идет нормально, погода хорошая, а металлургический завод как дымил, так и дымит».