– Во время изъятия ружья гражданин Бурмагин вам угрожал? – поинтересовался прокурор. – В какой форме это было? В словесной? Что конкретно говорил Бурмагин? Угрожал ли он убийством?

То, что Бурмагин мог выражать угрозы только в словесной форме, понятно. А в какой же еще? Ну, жестами мог показывать свое недовольство, кулак продемонстрировать. Но где же мне вспомнить, угрожал ли Бурмагин, нет ли? Я ведь даже не помню, а изымал ли я ружье в присутствии самого хозяина или там находилась его жена. Да и то, как я ездил забирать ружье, тоже не помню. Судя по выписке из разрешительной системы, ружье я изъял двадцатого мая, когда Бурмагин уже вышел из КПЗ. Но не помню я ни хозяина оружия, ни его лысины. Где уж за сорок-то с лишним лет запомнить каждую угрозу, что пришлось выслушать?

Соврать, что ли? Но врать не стану. Не в моих привычках так мелко врать, да и смысла нет. Так следователю и сказал: не помню.

– Значит, так и запишем, – констатировал Петр Семенович и принялся стучать по клавишам, проговаривая вслух: – Я не уверен, что подозреваемый Бурмагин мне угрожал.

Следователь кивал, а я рассказывал, как вчера пришел на квартиру к гражданину Бурмагину и принялся расспрашивать его о совершенном преступлении. А вот после того, как я убедился, что мои подозрения подтвердились, посоветовал ему отправиться в отдел милиции и написать явку с повинной.

Кое о чем я умолчал. Например, что на лестничной площадке был еще и мой коллега – участковый инспектор Барыкин. Только зачем это говорить? Санька как свидетель ничего не знает, но если я его упомяну, то следак обязательно потащит моего друга на допрос. Ни к чему доставлять приятелю лишние хлопоты.

– И это все? – скептически хмыкнул Кожевников, когда я закончил рассказ.

– За исключением того, что я поведал гражданину Бурмагину о неотвратимости наказания за совершенное преступление. И что если он виновен в совершении тяжкого преступления, то его рано или поздно отыщут и привлекут к уголовной ответственности. Поэтому, я посоветовал подозреваемому сделать добровольное признание.

– То есть вы не угрожали подозреваемому смертью и не грозились, что его найдут и убьют?

– Нет, убийством подозреваемому я точно не угрожал, – покачал я головой.

А вот про мою фразу, что Бурмагина чрез два года ждет смерть, я умолчал. Скажу, так точно следователь посчитает ее за угрозу.

– Ну, может быть, вы пригрозили Бурмагину сгоряча? Все-таки вы встретили человека, который вас едва не убил. Вас вполне можно понять. Ну, Алексей Николаевич?

Петр Семенович, юрист первого класса, смотрел на меня отеческим взглядом. А глазенки у него были такие добрые-добрые, ласковые-ласковые. Вот не захочешь признаваться, а придется. Мне даже и неудобно стало, что признаваться не в чем.

– Еще раз могу повторить, что карами или убийством я подозреваемому не угрожал, но о том, что его найдут, говорил. Но речь шла опять-таки о неотвратимости наказания, потому что если Бурмагин сбежит, то его объявят во всесоюзный розыск и все равно отыщут. Кстати, могу привести пример из собственной практики, – слегка оживился я и принялся рассказывать: – К нам в отделение поступила ориентировка из Ялты на ранее судимого Гаврикова. Якобы он может скрываться у родственников на улице Металлистов. Я прошелся по домам, показал ориентировку, мне сообщили, что есть такой гражданин, скрывается. В результате Гавриков был задержан и этапирован в Крым. Так что Бурмагина отыскали бы хоть в тундре, хоть в Грузии.

Здесь, правда, я слегка покривил душой.