Я ударил его Даром, как мечом – наотмашь. И он схватился за горло и сполз с седла. Кто‑то в толпе пронзительно заорал. И почти тут же я услышал звон тетивы.

Я не знаю, как это пришло им в голову и кто распорядился. Может, это в последний момент перед выездом стукнуло Ричарду в прянишную голову или ему подсказал кто‑то разумный – именно потому, что от стрел защититься труднее всего. А может, это осенило кого‑то из свиты экспромтом: мы слишком выехали вперед, мои мертвецы остались далековато за нашими спинами и не успели бы даже попытаться нас прикрыть. Удачная идея, только вот авторство установить уже невозможно. А дальше все происходило гораздо быстрее, чем об этом можно рассказать.

Я содрал с запястья повязку – стрела вошла в мою руку повыше локтя, но крови оказалось мало, хотя те, кто стоял ближе ко мне, и так повалились на землю в конвульсиях. Я вытащил кинжал, полоснул себя рядом со стрелой и запел. Несколько стрел воткнулись в лошадь, одна – в мое бедро, еще одна – в бок, между ремнем и панцирем.

И тут Дар выплеснулся волной огня.

Я никогда не убивал через проклятую кровь толпу на таком расстоянии. Это было ужасно – тяжелее, чем поднять целое кладбище, тяжелее, чем вести мертвых в бой: я всем открытым разумом ощущал, как души, которые я выдирал из тел, тщетно цеплялись за жизнь. Свита Ричарда… Дай Боже мне забыть когда‑нибудь, как они умирали!

Я не знаю, как я смог это сделать. Сейчас, когда я вспоминаю, как это происходило, мне становится холодно. Я ничего не слышал – хотя они, наверное, кричали. Я стал чистой силой разрушения. Я чувствовал, как смерть разливается вокруг меня все шире и шире, и не мог остановить этот огненный вал – его подхлестывали дикая боль и мучительный страх за Магдалу, за мою Магдалу без панциря, без шлема, без кольчуги, мою беззащитную Магдалу…

Я очнулся от ледяного холода – Дар вытек до дна. Я понял, что очень далеко вокруг уже нет ничего живого, – но как‑то не до конца осознал смысл этого вывода. Я наконец услышал мертвую тишину. Яркий солнечный свет озарял синеватый весенний снег и пестрые тряпки с золотым шитьем на человеческих и лошадиных трупах. Меня тошнило, и бок болел режущей болью, так, что стрел в руке и бедре я почти не чувствовал. Я мог думать только о Магдале – и обернулся к ней: точно знал, что ее задеть не мог, что прикрыл ее Даром, как щитом, что ее все время держал в уме…

Она лежала на растаявшем снегу рядом со своей лошадью – соскользнув с седла. На ее лице осталось выражение вампирского ледяного покоя. Она не успела закрыть глаза. Две стрелы. Одна – чуть выше ключицы. Вторая – под левую грудь. Все.

Я хотел спрыгнуть с коня, чтобы подойти к ней, но тут мир опрокинулся и потемнел.

Первое ощущение, которое я осознал, – холод. Ужасный холод. Холоднее всего боку под панцирем – в нем будто кусок острого льда застрял. И голове холодно. И мутит.

Я открыл глаза – будто чугунные ставни поднял вместо век. И увидел черное ветреное небо с зеленой звездой и белое лицо Клода – мутно.

А, так это холодное – руки Клода, думаю… Вампирская Сила… в мое опустошенное тело. Понятно. А где Магдала?

Агнесса сбоку сказала:

– Государь, вы меня слышите? – ее голос отдался раскатом эха в моей голове, как в пустом храме. – Государь, очнитесь!

Я хотел ей сказать, что слышу, что все в порядке, но ворочать языком оказалось страшно тяжело, а еще приходилось держать глаза открытыми. Это была непосильная работа. Я устал.

Клод погладил меня по лицу ледяной ладонью – это меня чуть‑чуть встряхнуло. Он вливал в меня свою Силу и говорил:

– Государь, пожалуйста, очнитесь.