— Вы шутите, господин доктор… — Паркер забарабанил пальцами по столу. — Я не дискутирую с вами по медицинским вопросам, тут я, как вы справедливо заметили, отнюдь не являюсь авторитетом. Но сам факт случающихся противоречий в положении тела и оружия известен судебной медицине, и нередко врачи высказывали мнение, которое, несмотря на его абсолютно правильное профессиональное обоснование, оказывалось ложным.

— Возможно, — согласился О’Флаэрти, — но позвольте мне высказаться до конца, и мы избежим ненужных слов на эту тему. Если я сказал, что назову лжецами всю сотню свидетелей самоубийства, то не потому, что не могу поверить в столь невероятный способ самоубийства. Признаюсь, я скорее склонен отвергнуть подобную гипотезу, и соглашусь с ней только тогда, когда мне неопровержимо докажут, что убийство физически исключается. Но даже вынужденно согласившись с этими свидетелями в каком-то другом случае, я никогда не признаю правдивыми их показания по самоубийству генерала Сомервилля. Я никогда не поверю, что человек, находящийся в глубочайшем обморочном состоянии, скорее уже в агонии, мог совершить самоубийство.

— Что?! — Паркер вскочил и снова сел. — В момент смерти генерал Сомервилль был в обморочном состоянии?

— В абсолютно бессознательном, господин комиссар. В кофе, три-четыре чашки которого он выпил, были подсыпаны самые сильные снотворные средства, какие можно купить в нашей стране! Они были добавлены в таком количестве, что выстрел был совершенно не нужен — сердце девяностолетнего человека не могло выдержать такую дозу, хотя присягать я и не могу. Но если бы вы спросили меня в частном порядке, я сказал бы, что в минуту смерти генерал находился во сне, от которого никогда уже не пробудился бы.

— Но как же так… — растерянно сказал Паркер. — Вот экспертиза кофе, который остался на дне чашки и в термосе. — Он взял в руки один из двух присланных ему раньше протоколов. — Там не обнаружено ни малейших следов яда…

Доктор О’Флаэрти спокойно и внимательно ознакомился с содержанием и выводами, записанными в протоколах, и вернул бумаги Паркеру.

— Поскольку я не хочу утверждать, что кто-то из моих ученых коллег ошибся… что практически невероятно, так как при анализе обязательно было бы обнаружено снотворное, которое было добавлено в кофе в огромном количестве, могу сказать только одно: умерший выпил другой кофе, не тот, что остался на дне чашки и в термосе. Я дважды исследовал содержимое желудка покойного. Мне помогал мой ассистент, и дважды мы получили практически идентичные результаты. При этом мы использовали два разных вида реагентов… С моей стороны ошибка исключена.

Паркер выслушал его молча, потом посмотрел на Алекса. В глазах заместителя начальника уголовного отдела Скотланд-Ярда застыл ужас.

— Ты слышишь, Алекс?

— Слышу, — Алекс попытался говорить спокойно. — Я тоже потрясен, но не в такой степени. Я ждал, что в расследовании должно в конце концов что-то произойти. Вот только не подозревал, что кофе может быть отравлен…

Паркер молчал. Он удивленно смотрел на своего друга, который вдруг оживился, встал и подошел к тому месту, где лежали протоколы вскрытия.

— Это все ваши выводы, господин доктор? Наверное, есть и другие, например, когда предположительно наступила смерть?

— Конечно, есть, — доктор О’Флаэрти взглянул на него с оттенком симпатии, однако был еще очень сдержан. — Вижу, что вы, мистер, разбираетесь в нашем деле. Мне сообщили, что генерал Сомервилль позавтракал около 7.30 или чуть позже. Итак, отталкиваясь от этой отправной точки, я утверждаю, что смерть наступила не раньше девяти и не позднее десяти часов.