|
А ведь я должна была закончить переписку очень важного для тебя трактата, и никогда раньше ты не думал о таких вещах, как мой отдых, если он мог помешать твоим интересам. Ты создавал себе алиби, папа. Ты послал меня убить этого человека, не сказав ни слова, ты не побуждал меня, ты был невиновен, хотя знал, что я люблю тебя больше жизни, что ты для меня все в этом мире и что я пойду на такой шаг. Тогда генерал Сомервилль не напишет этот раздел… Я… я в семнадцать лет была в санатории для нервнобольных, полгода, ты решил, что это обстоятельство играет мне на руку и что хороший адвокат воспользуется им. Но важнее всего для тебя было, чтобы генерал Сомервилль не успел написать о тебе. Потому что ты, папа, лучше, чем я, знаешь, насколько прав был генерал и как он мог тебя высмеять! И ты пошел к себе в комнату или в библиотеку и ждал… А я играла в теннис, чтобы иметь алиби, потому что решила: даже если я сделаю как задумано, я хочу жить… потому что, папа, случилось нечто страшное. Я внезапно поняла, что, кажется, перестала тебя любить… В конечном счете ты посылал меня на смерть только для того, чтобы избежать позора, спасти свое имя непогрешимого ученого. Я вдруг поняла, какой ты низкий… какой низкий…
— Дороти… — сказал Снайдер. — Она сошла с ума, бедняжка. До чего вы ее довели!.. Прошу немедленно… — Может быть и сошла с ума, папа, — она успокоила его движением руки. — Мне 26 лет, а ни один мужчина меня ни разу не поцеловал, кроме тебя… мимоходом, здороваясь по утрам и прощаясь на ночь. У меня нет собственного дома, детей, нет даже собственных мыслей и личной жизни. Ты отнял у меня все, и чем больше я тебя любила, тем легче тебе это удавалось. В конце концов ты решил принести меня в жертву твоему покою, чтобы не быть скомпрометированным… Бедный профессор Снайдер, крупный ученый, дочь которого унаследовала больную психику и убила старого генерала Сомервилля. Ты стал бы трагической чистой личностью, которая покорно переносит превратности судьбы и ищет успокоения в науке, ставшей для него всем! Я вижу, как ты играешь, вижу твое лицо, вижу жесты! Боже, почему я не рассмотрела все это раньше!?.. — Дороти… — сказал Снайдер. — Ради Бога! Эти люди… — Ах, ты снова говоришь о людях. Эти люди должны узнать правду, иначе они не поймут меня и подумают, что это я убила генерала Сомервилля. А с этой минуты моя жизнь важна для меня, папа. И либо ты выслушаешь до конца, либо я попрошу этого господина, чтобы он действительно выставил тебя из комнаты. Ты мне мешаешь. — Она повернулась к Алексу. — Итак, я вернулась с тенниса, приняла душ, переоделась, положила в сумочку пистолет, — она протянула руку к сумочке, открыла ее и подала Паркеру маленький оксидированный пистолет, отсвечивающий голубизной. Комиссар взял его и сунул в карман, — и вышла. Я знала, что никто не должен видеть, как я иду в павильон. Джоветт и Коули в это время обычно работают в мастерской в другом конце парка. Чанда и остальная прислуга, как правило, заняты внутри дома. Мерил сказала, что до одиннадцати часов будет работать в фотолаборатории. Я хотела прийти в павильон за полчаса до нее, но ее не было… Я пошла к теннисному корту, а оттуда, скрываясь за деревьями вышла в конце аллеи прямо к балюстраде. Я была уверена, что пока меня никто не видел. Издали я увидела, что дверь павильона открыта. Генерал сидел за столом. Я рванулась вперед… Сама не знаю, как быстро я пробежала перешеек. Вбежала в павильон, вытащила из сумочки пистолет и сказала: «Вы ничтожество, потому что…» — и тогда увидела у него огромное красное пятно на груди, а на полу перед столом большой револьвер. Я опустила свой пистолет… Я так испугалась, что не могла пошевельнуться. Потом быстро спрятала свой пистолет в сумочку и подошла к генералу. |
