Она скрипуче рассмеялась, и ее смех был так неприятен, что София прекратила попытки сохранить мир.

– Наполни свой глупый рот хлебом, – сказала она не менее насмешливо, – вместо того чтобы завидовать моим книгам и моему пергаменту. Ты никогда не умела обращаться ни с тем, ни с другим. И каким бы богачом ни был твой отец, ему не удалось создать ничего, кроме вечно голодного скелета, противно гремящего костями!

Сказав это, София повернулась и ушла, так и не справив нужду, наверное, потому, что одна мысль пописать на тощие ноги Мехтгильды доставила ей удовлетворение.

– Стой! Так быстро тебе от меня не убежать! – в исступлении крикнула Мехтгильда. – Через несколько месяцев придет отец Иммедиат, чтобы освятить тебя и Доротею. И сегодня я могу поклясться тебе: как только он войдет, я тут же расскажу ему, чем ты занимаешься по ночам в келье Гризельдис. Я верну тебе должок, София, око за око, зуб за зуб!

София ждала его прибытия, стоя у дверей библиотеки.

Из высоких окон библиотеки, рассеянный свет которых весной и летом заменял свет свечей, лучше всего было видно, кто входил в монастырские ворота. Если бы отец пришел один и ей удалось бы поговорить с ним первой, то все, что рассказала бы ему затем Мехтгильда, было бы похоже на злостную болтовню. Она могла настроить его, рассказать, что Мехтгильда всегда хотела ей только зла и собирается жестоко оклеветать ее. И вообще, в этом монастыре ей нет никакой жизни, уже более трех лет она работает в больничной палате – неужели не настало время вернуть ее к занятию, для которого она создана?

В ней пробудилось легкое сомнение. Воспоминание о том, что отец однажды ударил ее и приказал учиться смирению, выполняя более низкую работу, ослабляло надежду на то, что на этот раз он окажется более милостивым. Но София убеждала себя, что его указание предназначалось девочке, которой только предстояло стать взрослой, а теперь, когда она избавилась от гордыни, работая среди крови, пота и гноя, оно утратило силу.

Она нагнулась вперед и увидела, как к воротам подходят монахи из соседнего монастыря. Она уже хотела обернуться, как дорогу ей преградило мягкое тело Гризельдис, которая настойчиво прижималась к ней.

– Что ты здесь делаешь, София? – спросила она вкрадчивым, похотливым голосом.

– Дай пройти! – проворчала София. Ее подгонял не тяжелый запах пота, а понимание того, что отец Иммедиат уже близко. Она должна непременно переговорить с ним раньше, чем Мехтгильда успеет оклеветать ее!

Гризельдис не заметила ее спешки.

– Тебе стоит быть со мной поласковее, – страстно прошептала она, – кроме меня, тебе ведь никто не поможет...

Вместо слов она приступила к действиям: схватила Софию за руку и потащила ее в самый дальний и темный угол библиотеки.

София стиснула зубы.

– Не сейчас, – попыталась она уговорить толстуху. Но тело ее было настолько же мягким, насколько тяжелым. Гризельдис преградила ей путь к бегству, и к горлу Софии подступила не только обычная тошнота, но и горячая, всепоглощающая ярость.

Сейчас было не время для любовных утех. Ей нельзя было упустить отца Иммедиата!

План, который начал вырисовываться в голове Софии, еще не созрел, когда она приступила к его исполнению. Будто подчиняясь желанию Гризельдис, она бросила ее на пол и сделала вид, что собирается лечь сверху. Но, ощупывая руками ее тело, она искала не удовольствия, а ключ, скрывавшийся в складках ее платья.

Издав победный клич, она выхватила связку ключей, и, прежде чем толстуха поняла, в чем дело и смогла встать на ноги, София пробежала мимо нее, захлопнула у нее перед носом тяжелую дверь библиотеки и заперла ее снаружи.

– Нет! – завопила Гризельдис, желание которой сменилось паникой. – Не оставляй меня здесь одну. Скоро стемнеет, а тут нет света!

– Сиди тихо! – жестко ответила София.