Элоиза чувствовала то же самое, как, несомненно, и большинство престарелых вдов, которые с радостью отказались от грубых мужчин. Некоторые страдали вовсе не от того, что им не досталось мужа, а от того, что здесь они были лишены всяческой мирской власти, больше не могли плести интриги, чтобы продвинуть сыновей и внуков, что их за ненадобностью отдали в эту тюрьму, где их смертельно мучила скука.

Они не понимали, иногда думала Роэзия и знала, что только сестра Элоиза разделяет ее мнение, что в этом мире все преходяще, как дыхание ветра, которое растворяется в предыдущем порыве, никогда не становясь ни холоднее, ни резче.

Должен радоваться тот, кому удалось раньше покинуть эту долину горестей. Душа может только там найти отраду, где есть четкий ритм и четкий порядок, а не войны, битвы и душевные муки.

София в свое время тоже поняла это и поэтому целиком посвятила себя хронике.

– Вы знаете, – наконец начала Роэзия свою речь, – что в дальнем помещении капеллы было найдено тело женщины, тело нашей Софии, которая служила в этом монастыре хронисткой. Вы также знаете, что она, когда ее видели в последний раз живой, была уже стара. Мало кому из людей Господь позволяет прожить на этой земле так долго, а именно восемьдесят лет. Поэтому совершенно неважно, при каких обстоятельствах она умерла. И я прошу вас больше ничего не говорить о них, пока в это дело не будет внесена полная ясность. Не имеет значения и то, каковы были ее последние часы: она заслужила покинуть этот мир. Ей пришлось пережить и выстрадать больше, чем некоторым даже удается услышать.

Он замолчала на мгновение. Ее последние слова, если подходить к ним со всей строгостью, были ошибкой, потому что упоминание о бурной жизни Софии вызывало, скорее, не ужас, а зависть.

– Последние пятнадцать лет своей жизни София провела в нашем монастыре, первые из них рядом с королевской вдовой Изамбур, которая жила как святая, – продолжала Роэзия. – Три года назад София бесследно исчезла, и сегодня мы должны не ужасаться тому, что она погибла и в каком месте найдено ее тело, а радоваться, что можем устроить достойное завершение ее долгой, богатой событиями жизни, то есть положить ее тело в гроб, торжественно попрощаться с ней, произнести молитвы и прочитать мессу.

Настоятельница продолжала стоять, собираясь продолжить свою речь. Поэтому все присутствующие соблюдали тишину.

Но вдруг в тишине раздался хриплый, недружелюбный голос:

– Зачем тратить впустую столько хороших слов о Софии? Совершенно неважно, почему она исчезла и как умерла. На самом деле, это никого не волнует, потому что в монастыре практически все ненавидели Софию. Я знаю, о чем говорю. Я всю жизнь боялась ее – и презирала.

Глава III

1192 1193

В Любеке был базарный день.

Торговцы выставляли на солнце, проглядывавшее сквозь облака, свой товар: тусклые глиняные кувшины, дубленую кожу, толстые сети для ловли рыбы и гладко отшлифованные деревянные тарелки, острые ножи и гребни для волос, украшенные цветными камнями. Поросята хрюкали как новорожденные дети, с треском лопались перезрелые овощи, а со стороны порта тянуло густым и плотным, как дым, соленым запахом рыбы и водорослей.

Но София ничего этого не замечала. Тетя Берта тащила ее по улицам, мимо каменного кафедрального собора, в который они по воскресеньям ходили на службу, мимо церкви святой Марии, где тетку несколько раз во время молитвы одолевал сон. Тогда она жаловалась – чаще всего равнодушной Софии – на ужасные времена, наставшие для нее после того, как ей пришлось взять опеку над племянницей.