София стояла неподвижно, не глядя на господина. Тот же старался держаться на приличном расстоянии от потной старухи, но его взгляд с интересом скользил по девушке.

– Вы говорили, что она выросла в монастыре, не так ли? – спросил он.

– Она вышла из него полгода назад, – подтвердила тетка. – Ее прогнали оттуда и отдали на мое попечение, и я каждый день спрашиваю Бога – за что? Поначалу я думала, ее можно выдать за моего младшего – вы ведь знаете, у него глаз косит и все над ним смеются, так что кто выйдет за него, если не она? Но в то же время я думаю – с какой стати моему мальчику с ней мучиться? Она ведет себя так, будто ее одолели бесы.

Она громко застонала, Арнульф тихо охнул. Он двигался так же натянуто и скованно, как настоятельница в монастыре, но его взгляд был живым и подвижным.

– А в монастыре никто не заметил, что с ней что то не так? – спросил Арнульф.

– Я не знаю, почему ее оттуда прогнали, – охая, сказала Берта. – В любом случае, она не тупая и не слабоумная, потому что говорили, что там она успешно работала в больничной палате и научилась лечить людей. Но все же...

– Что же вас беспокоит? – с любопытством спросил он. Берта не могла сказать это вслух. Она подошла к мужчине вплотную, и, в то время как он скорчил гримасу отвращения, увидев рядом с собой ее потное лицо, она нагнулась к самому его уху и рассказала о преступлении Софии.

София внимательно наблюдала за его реакцией.

Но своими возбужденными словами Берте не удалось заставить его испытать ужас. На его лице по прежнему отражалось отвращение, вызванное красным потным лицом тетки. Он отступал назад и, когда уже не осталось места, властным движением приказал ей остановиться. Она замолчала, и он испытующе посмотрел на Софию.

В доме тетки часто говорили об Арнульфе. В отличие от ее отца, Бернхарда фон Айстерхайма, объявленного вне закона, несмотря на благородное происхождение, этот дальний родственник был знаменитостью. Даже суровая конкуренция с датскими торговцами из гильдии святого Кнута не помешала ему разбогатеть. Поначалу он перевозил через моря соль, сельдь и сукно, позднее – лен, зерно и поташ, а затем и дорогие товары: меха, украшения, воск. Теперь его старческое тело с трудом выдерживало изнурительные поездки по бурному морю, но он мог рассказать огромное количество историй из своего богатого прошлого. Он впечатлял всех своим роскошным каменным домом и утверждал, что владеет всеми языками мира. Поскольку в Любеке не было никого, кто мог бы это проверить, все ему верили.

– Так так, – пробормотал он, обращаясь больше к Софии, нежели к Берте, – значит, она не разговаривает.

– Ни слова! С тех пор как она поселилась у нас, мы не слышали от нее ни слова. Я уж и не знаю, слабоумная она или дурная.

– На вид кажется совершенно безобидной.

– Ха! – грубо воскликнула Берта и стала оглядываться вокруг в поисках стула, чтобы дать больным ногам отдохнуть.

Взгляд Софии тоже блуждал по комнате. Она с интересом рассматривала помещение, в котором Арнульф принимал не только членов своей семьи, но и торговцев и посыльных. Он принадлежал к немногочисленным людям того времени, которые записывали все свои дела в свитки, и его нельзя было обмануть, как многих его коллег, веривших на слово. Он даже утверждал, что именно владение письмом позволило ему справиться с датской конкуренцией и стать богатым и могущественным.

Берта как раз успела, охая, опуститься на стул, когда, к своему ужасу, заметила, как София тронулась с места и направилась в угол комнаты, не спросив разрешения.

– Что это ты задумала, девчонка? – в отчаянии воскликнула она, но даже не предприняла попытку остановить ее, позволив это сделать Арнульфу.