|
Софии позволялось читать все книги в его доме – и расчетные бумаги, и письма, в латынь которых иногда закрадывался иностранный язык, и свидетельства его многочисленных путешествий, и судебные тяжбы с враждебными датскими купцами. Она с удовольствием слушала Арнульфа, когда он рассказывал о мире, о том, что кайзер Фридрих утонул во время крестового похода и трон перешел к его сыну Генриху, что наконец английский король Ричард и французский Филипп отправились в Иерусалим, чтобы вырвать его из грязных рук Салах ад Дина. Она записала это, чтобы запомнить, и когда потом перечитывала свои записи, забывала, что может провести у Арнульфа всего несколько часов и что скоро нужно возвращаться к отвратительной Берте, ее беззубому мужу и тупым детям.
– Ну так что, девочка, подогреть мне воду? – спросил Арнульф во второй раз, потому что она слишком долго не отвечала. – Думаю, это не помешает, – ответила София. – Это даже полезнее для тела. И вам не следует так долго стоять на полу босиком. Арнульф восхищенно кивнул, но потом вдруг нахмурился: – В данный момент меня мучают не боли, а нечто другое. Она подошла к нему. Чаще всего они говорили, находясь на расстоянии друг от друга, потому что близость других тел со всевозможными каплями пота, ранами и испарениями пугали его. Ходили слухи, что с тех пор, как умерла его жена Карин, он не прикоснулся ни к одной женщине, хотя проститутки с радостью услужили бы ему. – Чем я могу вам помочь? – спросила София. Он, казалось, колебался. – Я страдаю от одного заболевания, – сообщил он заговорщицки и не без воодушевления, обычного для тех случаев, когда ему доводилось рассказывать о новой болячке. – О нем непросто говорить, особенно с такой невинной девушкой, как ты. Возможно, благочестивому мужчине не пристало показывать тебе эту рану. Но обратиться мне больше не к кому.
Он лежал на кровати, погрузив голову в подушки, так что его слова едва можно было разобрать. Он постоянно говорил – то ли от страха боли, то ли от смущения. В складках его мягкого места уже несколько недель зрел фурункул, доставлявший купцу невыносимые страдания. Все мази, которые прописал никчемный цирюльник, не помогли, и Арнульфу, которому уже становилось тяжело ходить, не оставалось ничего иного, как показать рану Софии. Она молча обследовала его, подавив растущее отвращение, и наконец приказала ему лечь. Работая в больничной палате, она всегда ненавидела, когда Корделис велела ей не только смешивать мази и заваривать чай, но и лечить открытые раны проколами, порезами, надавливаниями. У Софии пересохло во рту, и она плотно прижала язык, чтобы подавить усилившееся слюноотделение. Однако она сразу вспомнила последовательность действий, благодаря которой можно было избавится от ран, и по порядку выполнила все необходимое. София вскипятила ромашку, как следует вымыла в отваре острую иглу, которой собиралась проткнуть фурункул, и приготовила чистое полотенце. Затем смешала вино с розовой водой, чтобы рана во время лечения оставалась чистой, и масло из листьев лавра, воск и медвежье сало, чтобы у Арнульфа была мазь, которую он мог бы заново наносить в последующие несколько дней. Она говорила себе, что кусочек мира, на котором мог приютиться ее дух, стал узким и что она должна стать для Арнульфа незаменимой, если хочет прочно обосноваться на этом крошечном пространстве. Указательным пальцем она провела по коже его пятой точки, дряблой и обвислой. Раньше ей приходилось работать только с женскими телами. Теперь она заметила, что у мужчины морщинистая выпуклость покрыта курчавыми волосами. Они были жесткими и колючими, как волосы Гризельдис, и некоторые росли из красных, воспаленных точек. Когда она коснулась его кожи, Арнульф застонал. – Я не знаю, – сказала София, и ей стало стыдно оттого, что на этот раз речь не повиновалась ей так беспрекословно, как обычно, – удастся ли мне уменьшить боль. |
