После ухода незнакомцев она долгие минуты провела в неподвижности. Пронзительный телефонный звонок вывел ее из прострации. И только тут она заметила что-то красное, заполнившее щелку между половыми досками; это что-то ползло к ней, но, наткнувшись на какую-то неровность, собралось в лужицу.

Машинально она широко распахнула дверцы своего убежища.

Расширенные от ужаса глаза впились в окровавленное, согнувшееся тело матери, головой уткнувшееся в испачканные кровью клавиши. Оно еще наполовину сидело на табурете, а ее левая рука безжизненно свисала к полу. С кончиков раздвинутых пальцев медленно капала кровь, ленточкой сползавшая вдоль руки.

Несмотря на июньскую жару, Алису зазнобило. Взгляд ребенка поднялся по красной ленточке к ее истоку, находившемуся под грудью.

Захотелось закричать, но из раскрытого в беспомощности рта не вылетело ни звука.

Опять затрезвонил телефон. Все ее существо ринулось к этому сигналу жизни. Но в спешке она поскользнулась на липком полу, упала на колено, рукой оперлась о пол, помогая себе встать, и не заметила, что рука оказалась запачканной.

Поднося трубку к уху, она с ужасом увидела на уровне своих глаз окровавленные пальцы.

Руки убийцы.

Изо рта вырвался вопль.

А в трубке звучал тревожный голос брата:

— Алиса! Алиса! В чем дело? Где мама?

Она так больше и не увидела свою мать, которую потом увезла «скорая помощь». Несколько дней спустя бабушка сказала ей, что мама всегда будет смотреть на нее с небес.

Все еще скорчившись, Алиса почти не дышала. Дыхание вернулось к ней лишь тогда, когда умолк заключительный аккорд музыкального отрывка, оживившего в ней кошмар, который она упорно пыталась позабыть долгие годы.

Глава 11

— «Я не привыкла высказываться определенно…» Так заявила Колетт одному журналисту в 1926 году. Постараемся ей подражать! Никто не имеет монополии на толкование ее текстов. Это неукротимое творчество…

Почти час Марго Лонваль очаровывала аудиторию своим юмором, оригинальностью критического мышления, ораторским талантом: искусство, с которым она преподносила увлечение трудом писательницы, создало ей репутацию известного во всех кругах колеттоведа.

Итак, семинар на тему «Зарождение Клодины» принял старт. В бывших конюшнях замка он вновь собрал членов Клуба почитателей Колетт, в недавнем прошлом расколовшегося из-за внутренних разногласий на региональную и парижскую ветви. И только Марго Лонваль, несмотря на частенько посещавшее ее искушение хлопнуть дверью, удалось притушить горячие споры и объединить клуб вокруг общей цели. Привлекательная в своем бледно-голубом с сиреневым оттенком платье, подчеркивавшем ее чувственные формы, она буквально расцветала пышным цветом в свою осеннюю женскую пору.

«Какой прекрасный образец для тех, кто боится стареть», — думала Лейла Джемани, сидящая рядом с Жан-Пьером Фушеру, которого захватила речь Марго, несколько успокоив его тревожные мысли.

— Я не хотела бы закончить, — продолжала докладчица, — не подумав, в частности, о жертвах драмы, только что поразившей Сен-Совер. — Она сделала паузу, прежде чем добавить: — И я с сожалением сообщаю вам, что — Мадлен Дюжарден подтвердит вам это, — она тщетно поискала ее глазами, — мы не сможем в ближайшее время посетить дом Колетт.

Ропот разочарования пробежал по залу. Разряжая атмосферу недовольства, она тотчас нашлась:

— Но я предлагаю по окончании семинара собраться у меня и вкусить того доброго вина из Треньи, которое так любила Колетт!

Зал взорвался аплодисментами.