— Какая еще Нина? — запнувшись на очередной угрозе, растерялась женщина.

— Э… или Нана?

— Нонна! Я Нонна. Чего надо?

— Иван, — покосившись на пацаненка, произнес гость. — Иван Индюков, поэт. Помнишь?

— Индюков? — уточнила женщина. — То есть ты не сантехник? Нет, не помню.

— Ну, как же! — растерялся гость. То, что его запросто могут не узнать, как-то не приходило в голову. — Мы с тобой в одном лито занимались — «Тонкое перо». Вспомнила?

— Сигареты есть? — неожиданно спросила Нонна.

— Конечно! — Индюков выдал самую обаятельную улыбку на которую был способен. Достал из кармана сигареты, эффектным щелчком выбил из пачки ровно на четверть сигарету и протянул хозяйке… Пацаненок отчего-то захныкал и спрятался за женщину. Та в ответ хмыкнула и забрала пачку целиком. Закурила, выпустила струйку дыма, убрала тыльной стороной ладони упавшую на лицо прядь и принялась изучающее рассматривать гостя.

— В «Тонком пере», говоришь? — спросила она и потрепала пацаненка свободной рукой по макушке. — Не бойся Васька, это не покойник. Это поэт Индюков собственной персоной пожаловал. Классег отечественной литры. Ну, чего пришел классег?

— Я… — снова растерялся Индюков. — Я… можно войти?

Вместе с воспоминаниями о канувшем в лету литературном кружке ему вдруг припомнилось, что именно с этой Нонной он никогда не мог поговорить по-человечески. Уж на что у него был подвешен язык, а вот на тебе. Да ладно бы влюблен в нее когда был, так ведь нет. Просто ее дурацкая манера речи…

— Ну, если бутылку принес — проходи, — хмыкнула Нонна и искренне удивилась, когда он достал шампанское из пакета.

III

Ах, вы желаете к нам впереться? Ну щас войдёоооооте. В следующий раз крепко подумаете, прежде чем вторгаться на территорию осьмнадцатой квартиры. Мой дом — отнюдь не крепость, и не надейтесь! Что такое жалкая средневековая крепость перед нынешней артиллерией? Мой дом — это бункер, последнее слово современных технологий. Километр железобетона во все стороны. И — ни щёлочки как в допотопном танке, этой примитивной груде бесполезного металлолома. Танк уязвим, мой бункер — вечен.

Сделав зверскую рожу и выставив вперед нож, открываю дверь. Васька сзади вцепляется в штанину моих закатанных до колен треников. И штанина подозрительно начинает трещать. Пацаненок нервничает. Мои предварительные приготовления к приему непрошенных гостей ему явно не нравятся. Я подмигиваю:

— Не бойсь, Васятко, мы им покажем, этим покойничкам! Будут знать, почем фунт лиха у нас с тобой.

За порогом стоит франт. Плешивый, круглый, молодящийся старый хлыщ. Точно не из тринадцатой — там одни дикари. Там цивилизацией и не пахнет. Иногда мне кажется, что в тринадцатой заселились сбежавшие из зоосада год назад шимпанзе. Их ведь так и не нашли, говорят… А этот — этот точно не оттуда. Он явно прямиком из лакейской девятнадцатого века. С распомаженной гладкой улыбочкой, которая, как воск, стекает с лица, обозначая ранние посталкогольного синдрома борозды. Бульдожьи обвислые брыли предательски выдают если и не полный, то близящийся полтинник.

Но что такое: ежели франт — так не мужик, что ль? Мужик! А раз мужик, и раз не из тринадцатой, значит, все-таки водопроводчик. Мало у нас спившихся интеллигентов по котельным да жактам ошивается? Небось, мозги все пропил, пару баб обрюхатил, дождался, что из дому вышвырнули, а теперь за подсобку при нежилом фонде с бомжами-таджиками конкурирует.