Судя по всему, автор, Марк Шагал, был не только комиссаром, но и художником, эмигрировавшим из СССР.
Нет ли связи между этим самым Шагалом и убийством Пэна, задавался вопросом помощник республиканского прокурора…
НЕБЛАГОДАРНЫЙ УЧЕНИК
Минкин проникался все большим уважением к убитому Пэну. Оказывается, этот художник в 1896 открыл в Витебске первую художественную школу, из которой впоследствии вышли сотни живописцев, в том числе – десятки известных. Так писал в своих письмах Шагал.
Помощник прокурора читал и поражался. Боже мой, и такой человек, как этот Иегуда Пэн, был зарезан из-за каких-то полутора тысяч рублей! Такое казалось просто невероятным.
Видимо, украсть деньги брат и сестра действительно могли, но убивать при этом своего престарелого родственника, причем столь брутально…
Пэн впервые оказался в Витебске в 1896 году. Здесь проживало немало его знакомых по Петербургу, и люди эти занимали различные общественные должности. Они-то и уговорили губернатора Воловича пригласить Иегуду Пэна для организации первой художественной школы в Витебске.
В конце 19 века это был один из крупнейших городов Северо-Запада Российской Империи. Центр обширной и богатой губернии, Витебск был средоточием культурной жизни, которая по своей кипучести не уступала столичной. Здесь то и дело гастролировали известные театральные труппы, давали концерты знаменитые певцы и музыканты. Был даже свой симфонический оркестр.
Так что Иегуда Пэн, приехав в Витебск, очутился не в захолустной провинции, а в полнокровном культурном городе. И, кстати сказать, в родной, благожелательной среде. Ведь в то время более половины населения Витебска составляли евреи.
Пэна ждали и были готовы к встрече. Сразу же художнику предоставили четырехкомнатную квартиру (которую и сохранили за ним впоследствии большевики). Здесь он устроил мастерскую и в ноябре 1896 года открыл свою школу рисования и живописи.
Учиться в школе Пэна стоило недешево. Он брал от 5 до 8 рублей с ученика в месяц – весьма существенные по тем благословенным временам деньги.
У Пэна в основном учились еврейские юноши, и наставник ревностно следил, чтобы они соблюдали иудейские традиции. Поэтому когда Пэн узнал, что его новый ученик, Марк Шагал, весьма далек от религии, то высказал свое недовольство. На что Шагал ответил: «Я не хожу ни в церковь, ни в синагогу. Моя молитва – моя работа». Источником своего вдохновения Шагал считал русскую православную живопись, а впоследствии, уже будучи в эмиграции, с готовностью согласился расписывать католический собор.
Марк Шагал прозанимался у Пэна два месяца. Но как только он научился правильно держать кисть и пользоваться красками, то вышел из-под диктата Иегуды Пэна. В работах Шагала стали появляться фиолетовые тона, которые Пэн воспринял как дерзость. Но не мешал ученику. Просто объявил, что Шагал отныне может не платить за обучение.
Почему вдруг такая милость? Да не милость это была вовсе. Таким образом Пэн давал понять Шагалу, что у них разные пути в искусстве. Понял это и сам Шагал. Он сказал матери: в школе Пэна мне «ни купить, ни продать». То есть – я там не нужен и мне никто не указ. Реализм – не моя стезя.
И Шагал ушел из студии Пэна, хотя наставник готов был бесплатно предоставлять ему краски и холсты, а семья Шагалов бедствовала.
КАЗЕМАТ БЕССТЫДСТВА
Минкин стал в задумчивости рассматривать картины Иегуды Пэна. Хорошие картины, без выкрутасов и новомодных изысков. Реалистичные. Таким и должно быть искусство, прав товарищ Сталин, думал помощник прокурора. Пролистал он и стопку этюдов, среди которых было немало привлекательных женских лиц.
Взгляд помощника прокурора упал на дверцу в углу мастерской, которую он прежде как-то не заметил. |