— Что там? Ты проверил? — Спросил старлей на ходу.

— Нет. Когда и где?

Вообще, конечно, все я проверил. Более того, убедился, что из рюкзака загадочным образом испарился тот самый платок с блестящими предметами, который мы с Семеновым видели возле ног оборотня на рынке.

Теперь внутри лежали только старые штаны с разодранными коленками, насквозь пропитавшиеся по́том, и два куска хозяйственного мыла. Так понимаю, спекулянт, прежде чем привести себя в божеский вид и убежать, прихватил самое ценное с собой. Правда, не понимаю, когда он успел это сделать. Слишком мало было времени. Ловкость рук, ё-моё.

Но, если рассуждать здраво, так даже лучше. Оборотень больше не сунется на рынок, значит, считай, факт нарушения закона ликвидирован. А вот пальчики, которые могли бы найти, да и сами предметы, среди которых, скорее всего, были те самые крестики или нечто подобное, — это потенциальная проблема. Нам оно надо? Нам оно не надо. А то, чего доброго, выйдут на этого оборотня недоделанного и придется изворачиваться, чтоб его вытащить.

— Ну ты вообще… — Протянул Семёнов.

Он взял рюкзак из моих рук, заглянул внутрь. Однако тут же отпрянул, сморщив нос. Запах старых треников, смешанный с ароматом хозяйственного мыла, бил по обонянию как пудовая кувалда.

— Вот ведь гад… И что нам с этим делать? — Старлей посмотрел на меня вопросительно, а потом, махнув рукой, сам же ответил. — Да ни хрена мы с этим не сделаем. Относи в вещдоки. Не выбрасывать же. А я пока рапорт составлю.

Мы с Семёновым вошли в отдел и сразу двинулись в разные стороны. Он — к кабинету, я — на поиски комнаты для хранения вещдоков.

Нужное мне помещение располагалась в самом конце длинного коридора на первом этаже. Это оказалась небольшая комната, заставленная стеллажами до самого потолка. Стеллажи, в свою очередь, были завалены картонными коробками с описью, прикрепленной к боковой стенке.

На некоторых, пожелтевших от времени, листах даты стояли едва ли не эпохи «правления» Никиты Сергеевича Хрущева.

За ветхой деревянной «конторкой», отгораживающей святая святых от посетителей, восседала Клавдия Степановна — живой памятник самой себе.

Пожилая, с седыми пучками волос, торчащими во все стороны, в очках с такими толстыми линзами, что ее глаза казались двумя огромными мутными озерами, эта особа выглядела, прямо скажем, не как сотрудник милиции, а как пенсионерка, случайно ошибшаяся дверью.

Однако, Семёнов меня предупредил, что ее безобидный образ это — иллюзия. Приманка для наивных сотрудников, еще не имевших возможности столкнуться с отвратительным характером Клавдии Степановны.

— Она помнит первого начальника отдела и знает, где находится каждый написанный за последние тридцать лет протокол. Это не женщина. Это — цербер. Несмотря на скромную должность, с ней лучше не связываться, — сказал мне Виктор, прежде чем уйти в кабинет.

Теперь я стоял напротив этого Цербера и, наверное, понимал, о чем говорил старлей.

— Сдавать? — буркнула она, даже не глянув в мою сторону. Взгляда не оторвала от толстой амбарной книги, в которую что-то записывала каллиграфическим почерком.

— Рюкзак. По делу о спекуляции, — ответил я, протягивая ношу.

Клавдия Степановна медленно, с театральным вздохом, подняла голову. Ее взгляд скользнул по рюкзаку, потом по мне.

— Опись содержимого есть? — спросила она, растягивая слова так, будто каждое из них вязкой смолой сковывало ее челюсть.

— Нет… Но там только старые штаны и мыло.

— Без описи не приму, — отрезала Клавдия Степановна, снова опуская взгляд к книге.