— Очень мило с вашей стороны, Джон Роберт, — сказала Хэтти. Она положила руки ладонями вниз на расшитую скатерть и наклонилась вперед, серьезно глядя на него бледными мраморно-голубыми глазами. — Вы очень добры, и я понимаю, что всякие разные вещи в моей жизни изменятся в ближайшие годы и должны измениться. Я всегда делала то, что вы хотели. Когда вы хотели меня видеть, я приезжала, а когда надоедала вам — уезжала. Я никогда не спорила ни о школах, которые вы для меня выбирали, ни о поездках, в которые отправлялась по вашему приказу. Видимо, я и дальше буду делать то, что вы велите. Но я хочу вам сказать, что не откажусь от своей дружбы с Перл, не могу, это часть меня. Вы ведь не будете уважать человека, который бросил друга.

— Ты говоришь «бросил». Но это она тебя бросила. Ты сказала, что она многим пожертвовала, пока служила тебе. Разве ты не видишь, что это она хочет освободиться от тебя? Она будет рада, счастлива уйти! Что-то в этом роде она мне сказала, когда мы вчера вечером разговаривали, пока ты сидела в такси.

Хэтти неотрывно смотрела на него, глубоко дыша. Потом, убрав руки со стола, откинулась назад. Она нетерпеливо ответила:

— Это глупый аргумент. Конечно, я должна повидаться с ней, я поеду к ней, она меня ждет. Если она действительно чувствует то, что вы сказали, а я этому совершенно не верю, я пойму и, конечно, смирюсь. Но вот так уехать, как мы вчера, было ужасно, так нельзя делать. Вы нас все время запугивали и обвиняли. Вы не знаете Перл. Я ничему плохому о ней не поверю.

Затем Хэтти встала.

— Сядь, пожалуйста, пожалуйста, Хэтти, сядь, подожди минуту.

Хэтти снова села. Она поняла, что проголодалась. Вчера вечером она ничего не ела — хотела только лечь в постель и если не уснуть мертвым сном, то хотя бы погрузиться в забытье, которого так жаждала когда-то в школе. Она удивлялась самой себе, твердому, почти грубому тону, манере, в которой только что разговаривала с Джоном Робертом. Но она твердо знала, что ей нужно делать, и отчаянно жаждала вернуться к Перл.

И тогда Джон Роберт решил приоткрыть свою тайну. Он хотел только намекнуть на нее, но не раскрыть. Он знал, что даже это ошибка и, вероятно, неправильно с точки зрения морали. Но теперь, глядя на Хэтти, сидящую напротив, не мог не сделать следующего шага ей навстречу. Особенно после их своеобразного, волнующего, ужасного, напряженного противостояния. Это было исполнение мечты, шанс, возможность. «Может быть, она уже сама почти догадалась, — подумал он, — кроме того, что это значит? Это ведь все равно что-то неопределенное. Я просто скажу что-нибудь, обязательно нужно что-то сказать. Если она увидится с Перл, одному богу известно, каких кошмаров та может ей наговорить. Это еще один довод в пользу того, чтобы хотя бы обычными словами выразить, как я к ней привязан. Ведь Перл узнала, значит, можно высказать вслух, ведь это уже даже не тайна. Это обязательно нужно сделать, и притом прямо сейчас». Хэтти в очередной раз небрежно упомянула, как само собой разумеющееся, что дед о ней не заботится, воспринимает ее только как обузу. Джон Роберт чувствовал, что теперь наконец может и, следовательно, должен прокомментировать это убеждение.