— Джордж, ты взаправду?

— Да. Диана, это оно. Когда человек не может не сделать то, что нужно. Мы будем жить в Испании, под солнцем, свободные. Мы заживем на мою пенсию как короли. Ты единственная, кто меня по-настоящему любит. Ты единственная, с кем я могу разговаривать, чье общество д ля меня выносимо. Поселимся на юге, у моря, и будем наконец счастливы. Иди, милая, ляг рядом со мной. Просто обними меня. Я разгадал загадку, все разрешилось. Надо просто дойти до точки и сломаться, чего проще. О, как мне спокойно. А теперь я хочу спать.

И Джордж мгновенно уснул мирным сном в объятиях Дианы.

— Вы хотите сказать, что вы меня любите? — спросила Хэтти.

— Да, — ответил Джон Роберт.

— Любите как… как дедушка или как… влюбленный?

— Второе, — тихо ответил Джон Роберт.

Они дошли до этого далеко не сразу.

Когда Джон Роберт шел в Слиппер-хаус, у него не было четкого плана. Ему очень хотелось увидеть Хэтти. Он сердился на девушек за глупость и неосмотрительность, которые — в чем бы они ни проявились — каким-то образом способствовали его унижению. Он был одержим Джорджем и Томом и не слишком раздумывал над неразумными поступками девушек; его не обуревало желание выяснить все детали, разобраться и наказать; идея передать другим часть своей боли не казалась ему заманчивой. Он просто чувствовал себя в целом несчастным, раненым, осмеянным. Допрос, к которому он, разумеется, не подготовился заранее, казался ему скорее обязанностью. Он, конечно, заметил в клеветнических статьях упоминания о Перл, но поначалу и не думал искать в них правды и действительно, на что и надеялась Перл, отмел их как чепуху. Он даже поначалу не осознал той существенной детали, что Перл оказалась сестрой Дианы, так как он был слишком занят другими мыслями. Он не мог предвидеть драматических событий, которые развернулись в четверг вечером, и того влияния, которые они окажут впоследствии на всю историю. Только когда он начал задавать вопросы, все эти идеи сошлись воедино, проснулись пытливые сократовские инстинкты и заставили его загонять собеседников в угол, срывать покровы с истины, еще больше распаляя раненый ум и пробуждая неумеренную жестокость. Когда он обрушился на Хэтти, это внезапное, совершенно новое ощущение возбудило его, а когда он сделал шаг по направлению к ней, его настигла внезапная воспламеняющая вспышка подозрений и ревности к Перл.

Он, конечно, не планировал заранее, что заберет Хэтти. Стоило Джону Роберту увидеть Перл в новом свете — как главную злодейку в пьесе, — и это ощущение начало расти, питая и укрепляя самое себя. Все встало на свои места. Перл с самого начала была ужасной ошибкой. Он нанял ее как сторожевого пса, ангела-хранителя, гарантию уединения Хэтти, ее чистоты, удаленности от мира. Но на самом деле Перл решительно отделила Хэтти от него и украла ее любовь, которая, конечно, если бы он сам присматривал за Хэтти, досталась бы ему самому. Внезапная жгучая ревность к Перл пожрала настоящее и отравила прошлое. Поистине, Перл была не просто тактической ошибкой, а настоящей предательницей. Она завидовала Хэтти, у которой «было все, а у самой Перл ничего», она выдала планы Джона Роберта на замужество внучки, сговорилась с Джорджем и этой проституткой. Убежденность Джона Роберта, конечно, окончательно укрепилась после отвратительного признания в любви вслед за омерзительно грубым намеком на его тайну. Одного этого было достаточно, чтобы решить судьбу Перл.

Пребывание с Хэтти наедине в маленьком доме действительно успело потрясти и напугать философа, хотя сейчас было только утро пятницы.