|
Это, конечно, важная поворотная точка. Письмо, конечно, нелепое, и Джон Роберт обязательно пожалеет, что его написал. Может, ответить ему, попробовать поиграть на этой струне? «Дорогой Джон Роберт, я уверен, что сейчас вы уже жалеете…» Нет, это не годится. Это письмо, пусть абсурдное, оставалось поступком, этот запах смерти сигналил о чем-то бесповоротном. Джордж верил в знаки. Письмо было знаком. Любовь и смерть взаимозаменяемы. Письмо гласило, что его отношения с Джоном Робертом достигли финала, пароксизма.
— Итак, все кончено, — сказал он вслух, — Итак… все… кончено. И все же этот финал не был финалом в общепринятом смысле. Джордж еще немного посидел неподвижно. Потом у него появилось чувство, словно его ум был лодкой, которую швыряло на скалы, тащило через пороги, а потом она внезапно выплыла в спокойном свете на безмятежное золотое озеро. Джордж почувствовал, как его натянутое, искаженное лицо расслабилось и разгладилось. Он задышал тихо и глубоко. Он подумал: «Это как будто я умер, только я не умер. Я живу жизнью после жизни, где все изменилось. Возможно ли, что я в самом деле покончил с Джоном Робертом Розановым и что это постигло меня как перемена бытия, как тайна, значение которой мне едва ли известно?» Он встал. Он пошел в кухню и поел супа. Был вечер. Джордж вышел в теплый, спокойный, неясный сумеречный воздух. Он пошел в ближайший паб, «Крысолов», и там узнал новость о смерти Уильяма Исткота. И ему показалось, что это тоже знак, что Ящерка Билль принес себя как невинную жертву, заменив собой его, Джорджа. Любовь достигла апогея и мирно скончалась. Он шел, дышал и чувствовал, как в нем поднимается теплое внутреннее сияние, которое, проявившись на лице, так изумило Тома Маккефри. — Что за письмо? — спросила Диана. Она тоже видела сияние, исходившее от Джорджа, и оно ее беспокоило. — От Джона Роберта. — Хорошее письмо, доброе? — Оно… скажем так… милосердное. О, милосердие… да… что такое? Смотри, я его сейчас сожгу. Джордж встал на колени у камина, поджег уголок письма и стал смотреть, как оно горит на квадратиках решетки. Диана смотрела в изумлении. Джордж вернулся, сел на софу, и Диана скользнула на пол у его ног, как она часто делала, и положила руки ему на колени. — Детка, ты меня любишь? — Ты же знаешь, что да. — Тот, кто кричит на рынке: «Репа! Репа!», но не кричит, когда умрет отец, он с головы до пяток — продавец, ему дороже репа, чем отец! — Ты сегодня настроен дурачиться. Ты думаешь про своего отца? У тебя странный вид. — Странный, да. Я чувствую себя так, как будто меня сломали и воссоздали заново за секунду… вернее, за полчаса. Что-то такое… словно кровотечение… что-то сломано внутри… — По правде? — Нет-нет, я же сказал «как будто», это все только в душе. Что-то смыто… омылось кровью… — Как Христос. — Да. Да. Не меньше. Я сказал, что мир сегодня полон знамений. И Ящерка Билль умер. Царствие ему небесное. Так что, у меня странный вид? — Да. У тебя лицо стало другое… красивее… — Да, по ощущению похоже. Налей мне еще, детка. Маленький Джон запрыгнул в бидон. Мы еще поживем, мы их всех побьем, всех переживем. Ты знаешь, что сегодня за день? — Какой день? — Тот, которого ты ждала. — О чем ты? — Ты хотела, чтобы в конце концов я пришел к тебе. Сломленный, побитый, отвергнутый. И вот я пришел. — Ох, Джордж… — Да, и я сломлен, побит и отвергнут, но это совсем не так, как я думал, это как триумф — с фанфарами, барабанами… факелами, фейерверками, огнями — это день освобождения, Диана, ты слышишь приветственные крики толпы? Они знают, что мы победили. |
