|
Это немного притупляло ужасную боль, но она все равно не утихала. Любовь к чудовищу бушевала в сердце Перл, и чем больше она перечисляла его грехи, тем больше любила его; любила заботливо, нежно, прощая все самозабвенно, страстно, словно сама сотворила или родила его. Она тайно, ревниво хранила его в сердце с такой страстной силой, что по временам ей трудно было воспринимать его как отдельного человека со своими заботами, человека, который не знал о ее чувствах и не интересовался ими. Желание высказать любовь — естественная составляющая самой любви; любовь чувствует, что она — благословение, благо, подарок, требующий вручения. Конечно, желание открыться Розанову, всегда обитавшее в сердце Перл, усилилось, а после потрясения, когда он ополчился на нее, стало непреодолимым — желание соединить при помощи магии страсти хранящийся в сердце образ любимого и жуткую, независимую, реальную реальность. Это была одна причина ее страдания. Вторая, и, возможно, худшая, была ее любовь к Хэтти, не мрачное тайное поклонение в уме, но настоящая связь, любовь как хлеб насущный, настоящая, повседневная семейная жизнь, какой Перл не знала раньше: полное переплетение двух жизней, связь, разорвать которую немыслимо, невозможно. И это она почти проклинала, пока тянулся тот невыносимый день. Как она могла настолько слепо привязаться к тому, что могла так внезапно и бесповоротно потерять?
Часов в пять пополудни, когда позвонил Эмма, Перл была уверена, что это Хэтти, и от разочарования окончательно пала духом. Она так долго пробыла в пустом доме, наедине со своими мыслями, что растерялась и испугалась. Она почти не думала об Эмме, поскольку очень мало о нем знала, но теперь почувствовала, что ей совершенно необходимо его видеть. Ей нужна была помощь, нужен был кто-нибудь, и, когда Эмма предложил свою кандидатуру, вдруг стало ясно, что он — единственный, кто может помочь. То, что случилось потом, произошло отчасти потому, что Перл решила оставить всяческую надежду, но все равно при звуках шагов Тома она чуть не умерла со страху, подумав, что это Джон Роберт. Отчаянию Эммы и последующим безрассудствам было две причины. Эмму расстроило и вывело из себя, что Том не появился в Лондоне, не написал и не позвонил. Конечно, Эмма, вернувшись в Лондон в воскресенье, не знал о статье в «Газетт» и последовавшей драме. Он не думал, что Том заболел; во всяком случае, если бы дело было в болезни, Том, конечно, уже давно объяснил бы свое отсутствие. Тишина неминуемо означала враждебность, должна была выражать отчуждение, совершенно несправедливое. Эмма мог бы позвонить на Траванкор-авеню, но был для этого слишком негибок и горд. Кроме того, неудачный телефонный звонок еще больше расстроил бы Эмму. Он часто вспоминал ночь, проведенную вместе, и гадал, не взыграло ли у Тома задним числом отвращение к тому эпизоду и не этим ли объясняется его отсутствие и молчание. Эмма уже прочно классифицировал ту ночь как, по его выражению, hapax legomenon. И все же не мог не думать о ней, не испытывать по отношению к Тому загадочную, ужасную, знакомую тягу одного тела к другому, болезнь, которая усиливалась по мере того, как тянулась неделя, а тот не появлялся и не давал о себе знать. Другой причиной для отчаянья снова стало пение. Эмма так и не отважился сказать что-либо мистеру Хэнуэю. Решил написать ему письмо, но так и не написал. В конце концов он позвонил, чтобы отменить очередной урок, но не обмолвился об ужасном решении, которое собирался принять. Теперь, когда он подошел вплотную, решение пугало его все сильней. Он начал понимать, насколько важен для него этот дар, как связан с его уверенностью в себе для противостояния миру. Мистер Хэнуэй много значил для него, он символизировал его благополучие, чистоту и постоянство его таланта. Эмма иногда думал, что его голос — тяжкий груз, постыдная тайна, но это одновременно была ценная, животворящая тайна. Все это было правдой, пока не приходилось всерьез выбирать, будет он петь или нет. |
