Вообще зимой я сержусь чаще, чем в другие сезоны. Может, ссылки сибирские невольно вспоминались. Горец я всё-таки. Потому и греет мне душу всадник на фоне Казбека.

Постучав пальцами по его силуэту на папиросной коробке, я отвлёк себя фразой, которую рассказал «товарищ кинорежиссёр Чиарули». Один тбилисский психиатр проверял пациентов на нормальность странным вопросом: «Вот высота горы Казбек 5047 метров. Считаете ли вы это достаточным?».

Надо бы с этим психиатром встретиться…

— «Я про англичан не знал, Ёсиф Высарьоныч»! — передразнил я Власика. — Не знал, а надо было! И надо было ещё знать, что этот засранец произнёс свой сраный куплет не в Большом театре. И не сегодня, а давно. И пал потом, лжец, на колени. На персидский ковёр. Почему его и духа не было сегодня в театре! Понятно?

— Понятно, товарищ Сталин.

— Хорошо же ты, получается, слушал всё и наблюдал сегодня, начальник охраны! Если б слушал, то запомнил бы кто из мастеров слова сказал «как никто».

Власик молчал и теперь уже не решался убрать пот над бровями. Я прикрутил фитиль и после паузы сказал:

— А «как никто» сказал писатель Леонов. Тоже плохой… Что он сказал?

Власик молчал.

— Он сказал так: после сотворения мира люди стали измерять его возраст. Начали, как всегда, евреи. Про евреев он не говорил. Это я говорю. И измеряли, мол, себе пока не родился Учитель. Он не называл его Учителем. Это я. А родился Учитель в 3760 году после сотворения мира. А кто, спрашиваю ещё раз, Учитель, Власик?

Не осмелившись назвать Христа, Власик засопел.

Я хмыкнул и продолжил:

— Ты прав, — Христос. И после его рождения люди стали пренебрегать богом. То есть датой творения. И начали измерять возраст мира заново: один год, два и так далее. Но писатель Леонов предложил, Власик, забыть и об этом. И с нынешнего дня измерять возраст истории по-новому. Со дня рождения кого, Власик?

— Товарища Сталина! — обрадовался он.

— Ты ему веришь, Власик? Веришь в его искренность?

— Верю! — заспешил Власик, как если бы речь шла об искренности не Леонова, а его самого. Потом, правда, одумался. — Хотя…

— Я тоже верю, — качнул я головой. — Но дело не в этом.

— Нет? — насторожился Власик.

— Нет. Я позвал тебя не языком чесать, а работать. Я не блондинка. К тому же нога болит. Даю поручение, Власик… Ты помнишь такую фамилию…

— Какую, Ёсиф Высарьоныч?

— Подожди! Паписмедашвили.

— Так точно, товарищ Сталин! Майор Паписмедашвили, он же Паписмедов! О котором Лаврентий Палыч вам докладывал седьмого числа. На ужине. Седьмого ноября. В честь Октября. Вы ещё смеялись. А потом вдруг перестали. Все смеялись. А потом тоже вдруг перестали.

— Молодец, Власик! Майор Паписмедов, правильно! А как там его ещё зовут?

Власик захихикал:

— Ёсик. Исусик. Иисус Христос.

— Исусиком его Матрёна окрестил.

— Так точно, Исусиком его товарищ Маленков назвал…

— А Христом майор называет себя сам, правильно?

— Так точно. И ещё Лаврентий Палыч. Он говорил, что тоже этому верит.

— Чему?

— Что Исусик и есть Христос.

— Прокурор ничему не верит. И никому. Это он так тогда сказал. Неизвестно почему.

— Именно: неизвестно.

— И не в этом дело, Власик, потому что мы это тоже выясним.