Впрочем, я никогда не знал, где бы я хотел находиться ещё. Как не знал, куда я, собственно, всю жизнь спешил. Удивительно другое: когда не знаешь, куда спешишь, оказываешься не в том, а в другом месте, но я всегда оказывался там, куда, как потом выяснялось, следовало спешить. Бог, видимо, мне доверяет.

Ещё удивительнее другое: я давно уже перестал чему-либо удивляться. Например, — что человек в воде не растворяется.

Действительно, ни в чём ничего удивительного нет. Ничего другого в мире, — кроме того, что известно или неизвестно, — ничего другого быть в нём не может…

5. Палач лучше солдата…

Власик — пока располагал себя на заднем сиденье — раздавил нечаянно коробку Казбека и стал извиняться.

Я умышленно прихватил в театр не «Герцоговину» или трубку, а «Казбек». Хотел показать, что не подражаю даже себе. И что у меня нет привычек. Кроме того, рисунок на Казбеке мне нравится больше. Тем более, что коробку можно начинить другими папиросами…

Как только я выкрутил вверх стеклянную перегородку, Крылов произнес какую-то фразу. Я не расслышал её, но махнул рукой — и колонна двинулась дальше.

Потом я стал искать в коробке уцелевшую папиросу, но не нашёл. Все оказались сплюснуты.

— Ты очень тяжёлый, Власик. Худеть надо.

— Я кушаю средне, но толстею.

— Кушать можно сколько угодно. Глотать пищу надо реже.

— Знаю, Ёсиф Высарьоныч.

— Но забываешь. Я тоже забыл — что делаю завтра.

— Завтра вы собирались бросать курить. Вы дочери обещали. И она вас тоже учила как отвыкнуть от курева, — хихикнул он. — Не класть в рот папиросу и не зажигать её.

— Знаю, но тоже забываю. А что еще завтра?

— Завтра вы решили отдыхать, Ёсиф Высарьоныч.

— Я устал. А сегодня кто к нам, значит, едет на ужин?

— Товарищ Берия, товарищ Булганин, товарищ Ворошилов, товарищ Каганович, товарищ Маленков, товарищ Мао с переводчиком, товарищ Микоян, товарищ Молотов, товарищ Хрущёв и товарищ кинорежиссёр Чираули с дамой.

— Чиаурели, — поправил я. — А чем дама тебе не «товарищ»?

— Она француженка, Ёсиф Высарьоныч, и не работник, а журналистка. Вам Лаврентий Палыч про неё рассказывал…

— Это правильно, что мы Чиаурели пригласили…

— Очень правильно! — согласился Власик.

— Я не закончил.

— Извините, товарищ Сталин!

— Чиаурели живой человек.

Власик не понял.

— Миша, я говорю, художник. Живой человек.

— Ах, в этом смысле! — догадался он.

— А в каком ещё? И правильно: Прокурор мне про эту даму рассказывал. Он Мише завидует. Он и про генерала моего вредно докладывал. Что тот в Берлине Марику Рёкк наяривает.

— Певицу?

— А кого ещё? И это, мол, опасно: она буржуазная певица. А я Прокурору сказал, Власик, что опасная идеология распространяется по другим каналам.

— По другим? — испугался он.

— Не перебивай! Сперма, я сказал ему, не чернильное пятно. Она следов не оставляет. А если и оставляет, то выиграет, значит, наша идеология…

Неожиданно для меня Власик понял, что я шучу — и рассмеялся. Он был счастлив оттого, что мне стало весело. И ему это счастье захотелось закрепить:

— А можно спросить, Ёсиф Высарьоныч?

— О чём?

— О товарище Мехлисе.