— А какого ещё стесняешься запаха, начальник? — не унимался я.

В этот раз он развернулся ко мне. А лицу придал такое выражение, словно собирался предъявить лицензию на идиотизм. Или справку о неозвученности.

Я предложил помощь:

— Ты разрыхлен, Власик?

Он отёр ладонью лоб и кивнул им.

— И увлажнён?

Ещё раз кивнул.

— Разговаривай! — вспыхнул я, но, как юбиляр, сразу остыл. — Разговаривай, пожалуйста, Николай Сидорович!

Поперхнувшись запертым во рту воздухом, Власик вытолкнул его из организма вместе со словами. Окончания этих слов уже растворились в спирте:

— Да, Ёсиф Высарьоныч, оно есть, я малость разрыхлен и увлажнён, но не потому, а потому, Ёсиф Высарьоныч, что мы с китайскими товарищами из охраны товарища Мао пропустили по вздоху за ваше здоровье. Это ж такой праздник, Ёсиф Высарьоныч, такой праздник! Вся же страна! Весь мир! Всё человечество ведь!

— Всё человечество, говоришь? — попробовал я.

— Прогрессивное, Ёсиф Высарьоныч!

— А непрогрессивное?

Власик замялся, но я снова помог ему:

— Оно тоже празднует.

Власик сперва не поверил, но потом закивал головой: конечно, мол, празднует — куда ему от праздника деться?!

— Непрогрессивное празднует потому, Власик, что мне уже семьдесят… Они боятся меня больше, чем бога. Которого не боятся: облапошили его. Тебе, мол, твоё, то есть шиш и воскресные гимны, — как сегодня в театре, — а нам наше. И ещё чужое. Я им говорю: побойтесь бога, ничто никому не принадлежит. Но бог уже мёртвый. Они меня боятся — я живой. И не только в воскресенье. А говорю им то же самое, что он — когда был живой. Вот они и спрашивают: а сколько Сталину осталось говорить? Знают: не в гору уже живу, а под гору.

— Что вы, Ёсиф Высарьоныч! — всполошился Власик и ткнул кулаком Крылова: выдай и ты что-нибудь про гору.

— Семьдесят лет — пик Казбека, товарищ Сталин! — выдал тот.

— А хотел бы ты жить в мою честь быстро, как этот пионер обещал сегодня с трибуны, Крылов? Я, мол, в честь Сталина хочу быстро вырасти и стать героем. Так хотел бы ты быть сейчас на пике, Крылов? — спросил я.

— Поздно родился, товарищ Сталин, — растерялся тот.

— И оказался прав: чем позже родишься, тем позже умрёшь. А чем раньше…

Власик громко задышал и сказал невпопад:

— Не всегда, Ёсиф Высарьоныч! У нас в деревне говорили, что вкус вкусу не указчик: кто любит арбуз, а кто свиной хрящик.

Я рассмеялся, и их обоих захлестнуло счастье.

— Насчёт вкуса ты верно сказал, начальник, — обратился я к Власику. — Мне, например, твои китайские товарищи из охраны не понравились. Особенно блондинка. Даже нос накрашен. Хотя нос — бесполезная вещь. И на фоне глаз выглядит глупо. Но у неё и глаза, как у коровы: ждёт не дождётся, когда доить начнут!

Наступила пауза, во время которой Крылов крутил затылком, а Власик сопел.

— Говори, начальник! — приказал я.

— Виноват, Ёсиф Высарьоныч, но с китайскими товарищами я всамделе отмечал ваше здоровье. Портвейном. И малость водкой. А блондинка — просто знакомая. Жениться на ней не планирую!

— Жена пойдёт против, — рассудил я, и Крылов, к ужасу своему, прыснул со смеху.

— Я серьёзно, Ёсиф Высарьоныч, — продолжил Власик, расстреляв глазами водителя в висок. — Просто знакомая. И, кстати, доброе сердце!

Я рассердился:

— Молчи: всё знаю! Ещё одна встреча с этим сердцем — и сам знаешь что тебе оторвём!

Мне, увы, нельзя не быть жестоким, хотя это каждодневный труд.