Книги→ Проза → Нодар Джин → Учитель →страница 103

Изменить размер шрифта - +

Она не послушалась. Повернулась теперь ко мне, забрала себе весь бездымный воздух между нами, и в этом разреженном пространстве стала дирижировать себе папиросой:

— Я говорю, что Христос, господин Сталин, заполняет наше сердце, как мужчина заполняет внутри женщину! Если его впустить в себя — пропадёт и страх за то, какие мы есть! Слабые, смертные и глупые! Когда женщина впускает мужчину, она становится потом больше, чем одна… Она продолжается… Христос, господин Сталин, это сила, которая входит в нас извне. И становится нашей. Но эта сила входит в сердце только если оно разбито. Христос, кстати, добивался, чтобы люди стали лучше, чем позволяет их природа…

Мишель вдруг осеклась. Может быть, потому что я выгнул бровь. А может, опомнилась бы и без этого.

Воспользовавшись паузой, муха осторожно прожужжала мимо меня в глубь кабинета.

Чиаурели еле дышал. В глазах его стоял ужас. Он попытался было что-то произнести, но губы его не послушались.

Мао ткнул переводчика в плечо — и тот начал сбивчиво бормотать. Язык его заплетался в острых клиньях китайских слогов.

Я вернулся к Мишели — и снова удивился. Хотя она и опомнилась, во взгляде её не было и тени смущения.

Смутился я. Несмотря на то, что происшедшего со мной ждал очень давно.

И всё-таки до той самой минуты я и не ведал, что всплеск мысли можно услышать. Тот тихий всплеск — когда в недвижных водах нашей души случайное смыкается с давним. С самыми отдалёнными друг от друга вещами. Услышанное сейчас — с продуманным прежде.

Дело как раз не в услышанных словах. Таких же пузыристых, как другие.

Дело в том, что они оказались теми последними пузырями, которым — вместе с прежними, бесконечно многими, — случилось расшевелить вдруг застойную воду и понести её к берегу в ровной волне тихой догадки.

Столь тихой, что понятно — каким же образом ей удавалось таиться в воде, вдали от берега, так долго. Вплоть до этого дня, когда мне накатило 70, и к берегу выносит уже меня самого.

Но, быть может, этот как раз и не случайно?

Как только волна эта изошла, я безо всякого усилия узнал от себя, что неотвязное восхищение, которое вызывал у меня Учитель и которое истязало меня всю жизнь, — это чувство должно вызывать подозрение.

Всё, что восхищает, не может не быть подозрительным. А подозрение поэтому должен вызывать и сам он, Учитель.

Всё в нём и всё о нём.

Вспомнились постоянные сомнения, размывавшие мне душу. И страх после этих сомнений, её затоплявший.

Хотя теперь того страха не было, не он ли недавно и размыл узкую тропу, по которой майору Паписмедову предстояло вернуться из Кумранской пещеры у Мёртвого моря? К нормальным людям. Не он ли и выплеснул его к тем, кто именует себя Учителем?

— Не исключено, что настоящий Иисус Христос, — произнёс я наконец, — настоящий Христос, а не те, кто притворяются им… Он был по утрам нормальным человеком. Но после полудня начинал воображать, что он — Иисус Христос.

Мишель сощурилась.

— Это сказал не я, — сказал я. — Это сказал Черчилль. Когда дарил мне одну картинку очень умного художника. Одну — но из трёх частей.

— Триптих? — подсказала Мишель.

— Нет, — качнул я трубкой. — Репродукцию.

Она наконец смутилась, и я добавил:

— «Триптих» плохое слово. От него надо избавиться. Я знаю — как. Прицепить к Черчиллю. Он и в профиль состоит из трёх частей.

Чиаурели рассмеялся. Чуть позже хохотнул и Мао.

— На этой репродукции изображён Христос, — сообщил я Мишели. — В разных позах. Но, согласно каждой, он был не красивый и душевный мужик, как вы описали, а некрасивый и запуганный палестинец.

Быстрый переход